Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Он сжал кулаки. Пальцы — длинные, сильные, привыкшие к рукояти клинка и плетению боевых конструктов — сомкнулись с такой силой, что костяшки побелели, а побелевшие — вспыхнули тупой, пульсирующей болью, к которой он почти стремился. Ему нужна была эта боль, это отрезвляющее, заземляющее ощущение, чтобы не сорваться, не броситься за ней, не выбить эту чёртову дверь вместе с петлями, не натворить того, что нельзя будет исправить. Он зажмурился. Медленно, очень медленно, как учил его старый мастер медитации, загнал воздух в самые глубины лёгких — раз, два, три, — но воздух этот был пропитан ею, и вместо холодного спокойствия в груди лишь яростнее заклокотала буря. Он выдохнул — отрывисто, зло, сквозь стиснутые зубы, — и тишина библиотеки ответила ему собственным эхом.

Время. Вот что убивало его сейчас сильнее всего. Не просто утекало — оно неслось галопом, как обезумевший скакун, унося с собой последние крупицы возможностей, которые он, дурак, идиот, трус, сливал одну за другой. Проклятые Мертвые Топи! Практика начнётся завтра. Завтра, на рассвете, они ступят на эту гнилую, нашпигованную некротической магией землю, где любая оплошность грозит смертью. Где болотные твари, древние ловушки и проклятия, от которых у матёрых ветеранов седели волосы, не посмотрят на их студенческие нашивки. Завтра они с Эйрой будут в одном отряде — плечом к плечу, как и должно быть, — но что, если это в последний раз? Что, если он не успеет?

А через день после Топей, без единой передышки, его личный зачёт. Не какая-то рядовая проверка, а тот самый рубеж, к которому его вели пять лет. Результат, от которого зависело не просто его место в рейтинге, не дурацкая репутация «опасного безумца», которую он сам старательно лепил, — от этого зависело её будущее. Её грант на целительские изыскания, привязанный к его академической успеваемости дурацким бюрократическим пунктом, который она сама, со смехом и ужасом, обнаружила в регламенте три месяца назад. Три месяца! У него было три месяца, чтобы приблизиться к ней, чтобы найти те единственные, правильные слова, чтобы сломать эту невидимую стену, которую он сам возвёл вокруг неё годами почтительного обожания. И он потратил их впустую. На совместные бдения в библиотеке, на разборы её свитков, на эти мучительные, бьющие по нервам занятия, когда её дыхание касалось его щеки, а он не мог, не смел, не осмеливался повернуть голову и просто… просто посмотреть ей в глаза иначе.

А потом — экзамены, выпуск, и всё, чёрт возьми, всё! Мир разлетится на осколки, их разбросает по разным ведомствам, городам, может, странам. Райан, её брат и его единственный настоящий друг, уедет на север в дипломатический корпус, и та нить, что ещё связывала их общим прошлым, оборвётся. Он так и не приблизился к ней. Так и не сказал ни слова из того, что собирался, что выкрикивал в пустоту потолка своей спальни беззвучным шёпотом бесчисленными ночами. Не дал ей понять, что она для него — не просто временный наставник по рунам, не просто «сестра Райана» из тех давних, счастливых летних каникул в поместье Тайлов, не просто недосягаемый идеал, на который больно смотреть. Она была всем. Всем. Тем воздухом, без которого он задыхался. Тем единственным магнитом, который держал его яростную, раздираемую противоречиями душу в этой реальности. Ради неё он был готов разнести в щепки небо, разворотить землю и спуститься в самые глубокие бездны, если бы понадобилось.

А теперь — ещё и это. Этот чёртов званый обед. Эта мерзкая сцена, которую она описала ему срывающимся от едва сдерживаемых слёз голосом, пока он сидел истуканом и смотрел на её красные глаза, чувствуя, как в груди разгорается ад. Этот напыщенный павлин с дурацким моноклем, который посмел сделать ей предложение. Предложение! Эйре! Словно она была ценным призовым экспонатом, антикварной статуэткой, лошадью чистейших кровей, которую можно приобрести за хороший послужной список и толстый кошелёк. Словно её гениальный ум, её душа, её смех — всё то, что делало её Эйрой, — не имело значения.

Лайам знал Корнелиуса Монтгомери. Знал до отвращения хорошо. Их семьи десятилетиями вращались в одних кругах, их отцы когда-то вели совместные торговые дела, пока не рассорились в пух и прах из-за спорного пограничного надела с источником, и эта история была грязной и тёмной. Корнелиус с детства был никчёмным. Избалованным до звериной жестокости, трусливым, когда не чувствовал за спиной власти отцовских денег. Он никогда в жизни не дрался сам — Лайам сам был тому свидетелем в пансионе: когда Корнелиуса задирали, он тут же с воем бежал за спинами охранников, приставленных его папашей, и оттуда, из безопасного укрытия, натравливал их на обидчиков. Жалкий, лоснящийся от самодовольства слизняк, не способный даже простейший бытовой конструкт сплести без ошибки. И этот человек считал, что достоин Эйры? Этой силы, этого света, этой женщины, ради одного волоска с головы которой Лайам, не задумываясь, вырвал бы сердце из груди любого, кто ей угрожал?

Стул грохнул о каменный пол так, что эхо прокатилось под сводами, как раскат грома. Тяжёлое дубовое сиденье с вырезанными на спинке рунами отлетело назад, ударилось о край книжного стеллажа, и несколько фолиантов с глухим шорохом обрушились вниз, но Лайам даже не обернулся. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках огненным молотом. Ярость, которую он душил весь этот чёртов вечер — с того самого момента, как она вошла в библиотеку с заплаканными, покрасневшими глазами и неестественно прямой спиной, — рвалась наружу, требуя выхода, действия, крови. Весь его вымученный самоконтроль, всё это жалкое «держать лицо», пока он слушал её прерывистый рассказ о том, как Корнелиус с его матерью-стервой обсуждали её словно племенную кобылу, — всё полетело к дьяволу. Он не мог больше ждать. Не мог усидеть на месте, пока этот выродок, наверняка, заливает вином свою победу в каком-нибудь дорогом кабаке, даже не догадываясь, что его жизнь только что пошла под откос.

Лайам знал, где его искать. «Золотой Фазан» на Аристократической аллее — помпезное, сияющее позолотой логово для богатых бездельников и папенькиных сынков, где они купались в собственном тщеславии, обсуждая мнимые подвиги и меряясь толщиной кошельков. Корнелиус был там завсегдатаем. Каждый вечер. Ровно в девять. Он встряхнул плечами, рывком накинул на плечи тяжёлый дорожный плащ из тёмно-синего сукна, подбитого у горла серебристым мехом и расшитого по вороту серебряной же нитью — знак его факультета, его принадлежности к Боевому Корпусу, — и проверил амулеты