Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Он вышел на тёмную, влажную после недавнего дождя улицу. Холодный ночной воздух резанул по лёгким, и он прислонился спиной к холодному, грубому кирпичу стены ресторана. Только здесь, в темноте, он позволил себе выдохнуть. Костяшки пальцев горели адовым пламенем, были сбиты до мяса, и он чувствовал, как под кожей наливаются огромные синяки. На рубашке, на отворотах плаща бурела чужая кровь. В голове тяжело, пьяно шумело, сердце колотилось где-то у горла, а кровь всё ещё бурлила. Но внутри, в самой сердцевине, впервые за весь этот бесконечный, чёртов день, наступил штиль. Холодный, абсолютный покой. Он сделал то, что должен был сделать. То, что не мог не сделать. Он защитил её. Пусть даже ценой своей репутации. Пусть она никогда об этом не узнает. Пусть.

Завтра — рассвет, Мертвые Топи. Завтра он снова будет с ней бок о бок. И он зубами выгрызет для неё безопасность на этой проклятой земле. Он убьёт любого зверя, обезвредит любую ловушку, закроет собой любую атаку. Он сделает всё, чтобы она осталась живой, свободной и — да пусть это звучит эгоистично — хотя бы немного счастливой. Даже если ради этого придётся втоптать в грязь ещё пару лиц. Или сотню. Или целый мир.

Глава 31

Лайам ap'Шайн не спал всю ночь. Не просто лежал без сна, а горел — медленно, мучительно, словно городская площадь, подожженная с четырех углов. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, так долго, что локти затекли и превратились в две тугие, ноющие точки боли, но он даже не думал менять позу. Спать? Забыться? Нет, только не это. Сейчас его телом владела одна сплошная, пульсирующая реальность, от которой он не хотел и не мог сбежать.

Потолок над ним был неровным, древним, покрытым сеткой микроскопических трещин, и по этому старому камню, словно призраки, пробегали тени — длинные, корявые, дрожащие. Ветви старого дуба за окном, того самого, что посадили еще при основании Академии, хлестали по стеклу, гонимые порывами предрассветного ветра. Каждый раз, когда ветка чиркала по стеклу, раздавался звук, похожий на скрежет ногтей, и этот звук проходил сквозь него, заставляя мышцы на животе непроизвольно сокращаться.

Он скосил глаза вниз, на свои руки. Костяшки пальцев, эти орудия разрушения, которыми он так гордился в кулачных боях, саднили тупой, распирающей болью. Он перевязал их наспех, буквально вгрызаясь зубами в край бинта, пока шел по темному коридору общежития, не желая идти к целителям и объяснять, откуда взялись эти ссадины. Стягивать повязку так, чтобы она не слетела, и одновременно морщиться от того, как грубая ткань прилипает к сочащейся сукровице. «Ничего, — подумал он тогда, сплевывая вязкую слюну в темноту. — Заживет, как на собаке». Теперь же, в тишине своей комнаты, он видел, как сквозь серый, пропитавшийся кровью бинт, проступают ржавые разводы.

Он осторожно, кончиком языка, провел по внутренней стороне щеки. Металлический привкус все еще держался. На скуле, прямо под глазом, расцветал синяк — не просто желтовато-фиолетовое пятно, а целая вселенная боли, меняющая цвет в зависимости от того, как падал свет луны. Корнелиус, этот напыщенный индюк в последней стадии падения, задел его локтем, когда Лайам рывком вздернул его обратно, вжимая в стену. Удар был слабым, случайным, конвульсивным, но острый шип локтевого сустава попал точно в скуловую кость. От столкновения кости с костью в голове Лайама на секунду вспыхнула белая ослепительная искра, и теперь это место пульсировало отдельно от лица, будто к нему пришили чужой, горячий кусок плоти.

Но вишенкой на этом торте из кровоподтеков были ребра. Он чувствовал, как справа, чуть ниже подмышки, расползается огромное, черничное пятно. Один из приятелей Монтгомери, здоровый лось с шеей борца, все же достал его ботинком в тот момент, когда Лайам был занят основным блюдом — методичным, хирургически точным избиением Корнелиуса. Удар пришелся вскользь, но тяжелый армейский берц скользнул по ребрам, сдирая кожу даже через рубашку, и оставил после себя ощущение, будто внутри что-то треснуло. При вдохе, глубоком и яростном, это место отзывалось острой, перехватывающей дыхание болью. Но это была хорошая боль. Честная. В отличие от той, что творилась у него в голове.

Физическая боль была просто помехами, шипением радиоэфира. Она не шла ни в какое сравнение с тем вулканом, что извергался у него в черепной коробке. Он прокручивал вчерашний разговор с Эйрой снова и снова, как заезженную пластинку, но каждая новая итерация не приносила успокоения, а только усиливала ярость.

Он вспоминал не просто текст, а гиперреалистичную, осязаемую копию. Вспоминал влажный блеск ее покрасневших глаз — не тех, что сияют от счастья, а тех, что высохли от пролитых украдкой слез. Вспоминал, как дрожала тонкая голубая жилка на ее виске, когда она говорила о том обеде, ставшем для нее пыткой. Ее усталый голос, лишенный обычных интонаций, ставший плоским и глухим, словно из него выкачали весь воздух. И ее пальцы.

Тонкие, изящные пальцы целительницы, которые могли собрать по атомам разорванную плоть, сейчас беспомощно крошили хлебную корку, теребили край скатерти, выдавая ту степень отчаяния, которую она так старалась скрыть за вежливой улыбкой.

«Я отказала ему, Лайам. Но мать уже считает дни до помолвки. У меня больше нет союзников в собственном доме. Я для них не дочь. Я пешка, которая должна пройти в дамки».

Эта фраза, произнесенная почти шепотом, стала спусковым крючком. Не сама фраза, а то, как она была произнесена — с абсолютным, бездонным приятием своей обреченности. И тогда в его животе зародилась та самая, черная, холодная ярость. Не безумная горячка боя, а расчетливое, остро отточенное лезвие. Он сделал, что мог.

Выбил из Корнелиуса согласие отступить. Видел страх в его заплывших глазах, слышал, как сломалась его гордость с влажным хрустом. Но достаточно ли этого? Что, если леди Монтгомери, эта светская гиена с ледяным сердцем, решит, что слово сына ничего не стоит? Что, если мать Эйры продолжит давить, превращая жизнь своей дочери в золоченую клетку? Эти мысли жрали его, оставляя на сердце глубокие борозды.

Он заснул только под утро, когда сизый, тяжелый рассвет начал разбавлять чернила ночи. Сон был тяжелым, рваным, без сновидений, словно он провалился не в отдых, а в глубокий обморок.

А когда проснулся — резко, будто от удара током, первое, что пронзило его сознание раскаленной иглой, было: «Сегодня зачет». Тот самый. Тот, к которому они готовились три недели. Тот, от которого