Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

ней, закинув ноги на соседний стул, сидела Мира, ее неизменная подруга-ассистентка. Своенравная, с копной рыжих, вечно растрепанных волос, она скармливала с руки своему ручному филину Архимеду кусочки сдобной булки.

Архимед, раздувшийся от важности и обжорства, благосклонно принимал подношения, смешно вращая круглой головой. Но стоило Лайаму возникнуть на пороге столовой, словно материализовавшемуся призраку, как филин издал низкое, предупреждающее «угу-угу» и нахохлился так, что стал похож на пушистый шар с глазами-блюдцами. Эйра, почуяв неладное по поведению питомца, подняла голову — и замерла. Окаменела.

Он видел, как жизнь замерла в ее глазах, как дыхание сбилось на полувдохе. Он приближался, лавируя между столов, и с каждым его шагом жужжание голосов в столовой стихало, словно кто-то плавно убавлял громкость. Ее взгляд, сначала расфокусированный, сфокусировался на его лице с пугающей быстротой. Он прошелся по синяку на скуле, который сейчас, при дневном свете, выглядел особенно ужасающе, свежий и сочный. По разбитым, грубо перебинтованным костяшкам пальцев. По едва заметной припухлости на нижней губе, которую он сам не заметил утром, но которая сейчас, стоило ему облизать губы, отозвалась кисловатым вкусом запекшейся крови. Ее рот приоткрылся, и он увидел, как вопрос, словно бабочка, бьется о ее губы, пытаясь вырваться наружу: «Что случилось⁈ Где ты был⁈ Кто посмел это сделать⁈ Кто⁈ Я вылечу, дай только…»

— Не спрашивай, — сказал он, останавливаясь прямо перед ней. Его низкий голос прозвучал отрывисто и хрипло, перекрывая остатки гула. Кто-то за соседним столом уронил вилку, и звон металла о камень прозвучал как выстрел.

— Лайам, твое лицо… — выдохнула она, непроизвольно привставая и протягивая руку, словно хотела дотронуться до синяка, погладить, забрать боль. Но он перебил ее. Резко. Радостно.

— Я сдал.

Она моргнула. Мира, которая до этого сидела с открытым ртом, забыв про булку, поперхнулась воздухом. Эйра просто непонимающе уставилась на него.

— Что? — прошептала она. Ее мозг, перегруженный страхом за него, отказывался переключаться на что-то другое.

— Зачет. По целительству. Я сдал. Допущен к практике в Мертвых Топях. — И тут он улыбнулся. Широко, ослепительно, искренне. Это была не та жесткая усмешка, от которой кровь стыла в жилах у его врагов, а настоящая, мальчишеская, счастливая улыбка, которая молодила его лет на пять и открывала в нем того Лайама, каким он был до войны, до потерь, до крови. — Твой грант в безопасности, Тайл. Твой гениальный план сработал. Можешь больше не волноваться и не грызть карандаши по ночам.

— Ты сдал, — повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. И тут по ее лицу начало разливаться что-то невероятное. Это было похоже на восход солнца в безлунную ночь. Тревога, страх, непонимание — все смыло волной чистой, незамутненной радости. Изумление. И гордость. Да, черт возьми, гордость, переполнявшая ее до краев. Она была горда за него, этого невозможного, грубого, упрямого боевого мага, который сумел сотворить чудо. За них. За то, чего они добились вместе, стиснув зубы и вцепившись друг в друга, как два бойца, прикрывающих друг другу спину.

— Сдал, — подтвердил он, глядя в ее глаза. — Я же обещал.

И тут, в полной, звенящей тишине переполненной столовой, где замерли даже официантки с подносами, он сделал это. Повинуясь не разуму, не расчету, а абсолютному, безрассудному, уничтожившему все барьеры порыву, он наклонился.

Движение было стремительным, но плавным. Он взял ее лицо в свои ладони — горячие, шершавые, с запахом металла и бинтов — и поцеловал. Не в щеку. В губы. Быстро, легко, почти невесомо, но это был поцелуй.

Он коснулся ее губ своими, сухими, обветренными, на долю секунды задержался, чувствуя их мягкость и тепло, и втянул в себя ее выдох. Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом, словно через нее пропустили разряд молнии. Почувствовал, как ее ресницы дрогнули и коснулись его кожи. И от этой секунды, спрессованной в алмаз, у него закружилась голова так, словно он шагнул в пропасть.

Он отстранился так же резко. Ее глаза, огромные, полные сияющей влаги, смотрели на него в упор, а щеки заливал густой, как вишневый сок, румянец.

— Увидимся на практике, Тайл, — сказал он, и его голос сел, превратившись в низкое, вибрирующее рычание. — Готовься. В Мертвых Топях будет действительно жарко.

Он развернулся и пошел к выходу. Быстро, не оборачиваясь. Его длинная черная мантия била по икрам, а спина была прямая, как древко копья. Он чувствовал, как горят собственные щеки — он, Лайам ap'Шайн, который не краснел ни от пощечин, ни от оскорблений, ни от откровенных провокаций! — и как в спину ему упираются десятки, сотни изумленных, выпученных, завистливых и шокированных взглядов.

В столовой повисла та самая, оглушительная, вакуумная тишина, которая бывает перед взрывом. Он успел дойти до двери, схватиться за массивную бронзовую ручку, когда эта тишина взорвалась. Шепот, переросший в возгласы, смех, свист, улюлюканье — все смешалось в один оглушительный, какофонический гул, который, казалось, сотрясал витражи. Кто-то пронзительно присвистнул. Кто-то закричал: «Шайн, ты совсем с катушек слетел⁈ Прямо при всех!»

Мира, наконец очнувшись, с грохотом уронила булку прямо в тарелку с супом, окатив себя и учебник брызгами, а Архимед, взлетев с насеста, истошно заугукал, хлопая крыльями и роняя перья в жертвенный костер всеобщего безумия.

Лайам не обернулся. Он толкнул дверь и вышел в прохладный полумрак коридора. Прислонился спиной к холодному камню стены, закрыв глаза и тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в губах, которые все еще помнили вкус ее губ. Внутри разливалось странное, пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство абсолютного, безбашенного счастья. Он сделал это. Он сдал зачет. Он поцеловал ее — в губы, при свидетелях, перед всей Академией. Теперь каждый в этом проклятом замке знал, что Эйра Тайл — не просто его преподаватель по целительству, не просто друг или партнер по проекту. Она — его. А он — ее.

А она? Она сидела в эпицентре хаоса, прижимая кончики дрожащих пальцев к своим губам. Ей казалось, что она все еще чувствует его вкус — вкус соли, ветра и немыслимой нежности, прорвавшейся сквозь панцирь грубости. Ее глаза, затянутые пеленой слез счастья, смотрели на дверь, за которой он исчез. Она не слышала, как Мира, хохоча в голос, трясет ее за плечо и кричит что-то про «самую горячую пару года». Она не замечала, как архимед уселся ей на голову, вцепившись когтями в волосы. Она все еще была там, в том моменте.

— Ну вот, — прошептала она, и голос ее, сорванный, дрожащий от эмоций, звучал как самая