Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— А вы вместе? — завопила Мира, подпрыгивая на месте и хитро, со знанием дела, прищурившись.

Эйра наконец опустила руку от губ и посмотрела на подругу. Слезы все-таки потекли по щекам, смывая чернильную точку с носа, но это были слезы облегчения. Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на массивную дубовую дверь. И улыбалась так, как никогда не улыбалась за все свои годы в этой Академии. Это была улыбка победителя, поймавшего свою судьбу за хвост.

Глава 32

Утро раскололось надвое не звоном будильника и не криком петуха из соседней деревни — утро разорвало в клочья острым, пронзительным ощущением падающей тишины. А затем — удар. Тяжёлый, когтистый, нахальный удар по макушке, от которого перед глазами вспыхнули искры. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух и инстинктивно выставив вперёд руку с уже засветившимся на кончиках пальцев слабеньким целительским импульсом — так, на всякий случай, чтобы отогнать невидимого врага. Но враг был видим, пернат и абсолютно невыносим. Архимед. Филин Миры, порождение бездны, перьевой демон, притворяющийся безобидной домашней птицей, снова спикировал мне на голову с балдахина кровати, как коршун на полевую мышь. От неожиданности я взвизгнула так, что с соседней кровати подскочила Мира, а сам виновник торжества, гулко угукнув мне прямо в лицо с видом оскорблённого достоинства, швырнул на скомканное одеяло толстый конверт. Тот шлёпнулся с тяжёлым, увесистым звуком, будто внутри лежал не лист бумаги, а кусок свинца. На кремовой плотной бумаге алела сургучная печать деканата — перекрещённые жезл и ветвь омелы, символ нашего факультета.

Первая мысль была трусливой и подлой: «Письмо от матери». Нутро сжалось в ледяной комок. Отношения с семьёй у нас были, мягко говоря, натянутыми. Каждое послание из дома напоминало мне о том, что я пошла не по той дорожке, которую для меня прочили. Но, приглядевшись к чётким, каллиграфическим буквам, я выдохнула с облегчением, почти граничащим с эйфорией. Это был не мамин вензель с вычурными завитушками. Это был приказ деканата. Уже спасибо, Архимед, пернатый ты вестник апокалипсиса. Я готова была расцеловать его в клюв, но он, надменно сверкнув жёлтыми глазищами, перелетел на плечо хозяйки.

Я судорожно, ломая ногти, сорвала печать и впилась глазами в строчки. Сон слетел с меня мгновенно, как шелуха, смытая потоком ледяной воды. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил до мозга частями, как удары молота по наковальне.

«Всем студентам четвёртого курса целительского факультета надлежит явиться на полигон боевого факультета к восьми часам утра. Вы будете распределены по группам боевиков пятого курса, проходящих полевую практику с боевым применением заклинаний высокого уровня опасности. Ваша задача — оказание первой помощи в условиях, приближенных к реальному бою, при обширных ранениях, ожогах и магических травмах. Явка строго обязательна. Опоздание будет приравнено к неявке с соответствующими последствиями. Профессор Вязель».

Я перечитала приказ дважды. Потом ещё раз. И ещё, вчитываясь в каждое слово так, словно от этого зависела моя жизнь. Потому что она действительно зависела. Моя, и чья-то ещё.

Сердце пропустило удар. В груди образовалась звенящая пустота, которая через мгновение заполнилась бешеным, птичьим стуком. Удар, ещё удар, ещё — кровь прилила к лицу, а кончики пальцев, всё ещё сжимавшие приказ, похолодели. Полевая практика. С боевиками. Настоящая. Не та кукольная комедия, что была у нас на третьем курсе, где мы лечили тряпичные муляжи, пропитанные краской, имитирующей кровь, и ставили диагнозы по статичным, нарисованным от руки картинкам в затхлом подвале нашего корпуса. Нет, эта практика будет проходить там, где настоящая, обжигающая боль, где реальные заклинания, разрывающие плоть и дробящие кости, и где реальная, смертельная опасность дышит в затылок каждому, кто выходит на этот пропитанный магией песок.

— Что там? — сонный, хрипловатый голос Миры разрезал тишину комнаты. Она выглядывала из-под одеяла, растрёпанная, словно одуванчик, а Архимед уже восседал у неё на плече и с самым невозмутимым видом чистил перья, будто это не он минуту назад изображал из себя крылатую бомбу.

— Практика, — выдохнула я, и собственный голос показался мне неожиданно чужим. Спокойным. Слишком спокойным для того урагана, что творился у меня внутри. — Сегодня утром. На полигоне. С боевиками пятого курса.

— Ого, — Мира села на кровати, сбрасывая остатки сна. Глаза её расширились, стали похожи на две плошки. — Эйра, это же… Это же та самая практика? Полевая? С настоящими ранениями?

— Она самая, — кивнула я, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи халат. Движения мои были механическими, выверенными, как у автомата. Годы тренировок и зубрёжки брали своё.

— Ты волнуешься? — спросила она почти шёпотом, словно боялась спугнуть мою решимость.

Я замерла на мгновение с расчёской в руке. Волновалась ли я? О, боги, да! Где-то глубоко внутри, под толщей спокойствия и ледяной сосредоточенности, дрожал и бился испуганный зверёк. Но я не давала ему выхода. Потому что внутри было кое-что другое, гораздо более сильное и горячее. Это было не просто желание. Это была звенящая, первобытная, голодная жажда. Звенящее, расплавленное, горячее предвкушение настоящего дела. Я не спала ночами, корпя над трактатами по полевой хирургии. Я до рези в глазах переписывала конспекты с описанием экстренной помощи в боевых условиях. Я знала наизусть биографии всех целителей, что работали бок о бок с боевыми магами во время Великой войны, сшивая разорванные магией ткани и вытаскивая бойцов с того света. Я знала теорию от корки до корки, я глотала её, давясь и захлёбываясь. И вот теперь, когда теория должна была столкнуться с кровавой, грязной и жестокой реальностью, я не имела права на страх.

— Нет, — отрезала я, завязывая пояс халата тугим, почти боевым узлом. Глаза мои, отразившиеся в зеркале, горели сухим, лихорадочным блеском. — Я не волнуюсь. Я готова. Я ждала этого три года.

Полигон боевого факультета встретил нас не привычным расслабленным гулом тренировок и ленивыми криками инструкторов. Сегодня воздух здесь был другим: густым, наэлектризованным, с металлическим привкусом на языке. Пахло разогретым песком, озоном от недавно прочитанных заклинаний и чем-то ещё, неуловимым, от чего волоски на руках вставали дыбом. Вместо учебных мишеней, истыканных деревянными болтами, всё пространство полигона было разлиновано защитными контурами. Над песком висела полупрозрачная, мерцающая дымка силового купола, рассчитанного на то, чтобы сдержать случайный выброс силы. Вдоль края поля, словно изваяния, застыли преподаватели и инструкторы в полном магическом облачении, и лица у них были сосредоточенные, мрачные, лишённые обычной скуки.

В центре этого продуваемого всеми ветрами манежа, разбившись на