Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

костяшки его пальцев, сжимающих край дубового стола с такой силой, что дерево жалобно скрипело. Я видела, как резко напряглись, заиграли желваками мышцы на его челюсти, перемалывая невысказанные проклятия. И самое главное — я видела, как в глубине его стальных, серых глаз загорелся тот самый опасный, потусторонний, холодный, как пламя зимней звезды, огонь. Я видела этот взгляд только раз в жизни — на межфакультетском дуэльном турнире, когда его соперник нанес запрещенный, подлый удар ниже пояса. Тогда Лайам стер его в порошок за тридцать секунд. Сейчас в его глазах горело то же самое обещание абсолютного, беспощадного уничтожения.

— Монтгомери, — произнес он, и сам звук его голоса изменился. Из него исчезли все человеческие интонации. Остался только лед, обжигающий до волдырей. Это не было вопросом. Это было приговором. — Корнелиус Монтгомери. Я знаю эту гнилую семейку.

— Ты… ты знаешь их? — я удивленно приподняла брови, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Наше родовое поместье на севере граничит с землями его отца. На протяжении последних трех поколений. — Он говорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова, словно каждое из них было раскаленным углем. — Корнелиус — старший сын и наследник. Абсолютный ноль. Никчемный, избалованный до мозга костей паразит. В школе он ни умом, ни талантом не блистал. Магии толком никогда не учился, потому что не хватило ни усидчивости, ни силы воли. Он попросту купил себе теплую должность в Министерстве Магического Контроля за отцовские деньги. Просто взял и купил диплом и место, как покупают засахаренные фрукты на рынке. И вот это… это ничтожество… оно посмело сделать тебе предложение? Оно прикоснулось к тебе своими погаными руками?

— Лайам, послушай, это не настолько важно в масштабах вселенной…

— Важно! — он резко, одним яростным движением вскочил на ноги. Дубовый стул с оглушительным грохотом отлетел назад и врезался в книжный стеллаж. В тишине библиотеки этот звук прогремел как выстрел. — Это, мать его, архиважно, Эйра! Он смотрел на тебя и говорил с тобой так, будто ты — вещь. Бездушный инвентарь. Будто тебя можно купить. Оптом или в розницу. Как эту чертову должность в Министерстве. Как его дурацкий монокль. Как очередную безделушку в его коллекцию дорогих, но пустых игрушек.

Я смотрела на него снизу вверх, запрокинув голову. Он возвышался надо мной — разъяренный, дышащий гневом, и магические лампы отбрасывали на его лицо резкие, хищные тени. От него буквально волнами исходила темная, первобытная энергия.

— Я отказала ему, Лайам, — сказала я тихо, почти успокаивающе, словно разговаривала с диким, загнанным в угол зверем. — Сразу же. Прямо там, в розарии. Сказала, что у меня экзамены, клиническая практика и исследовательский проект, который не терпит отлагательств. Что моя жизнь принадлежит медицине, а не ему. Он, кажется, даже не понял ни слова из того, о чем я говорила. Он просто моргал своим дурацким моноклем и улыбался.

— Конечно, не понял, — Лайам криво усмехнулся, но усмешка эта вышла злой, колючей, больше похожей на хищный оскал. — Такие, как он, генетически не способны понимать слово «нет». Для них это пустой звук, досадная помеха. Они понимают только силу. Грубую, необузданную физическую силу. Или деньги. Других аргументов для них не существует.

Он резко замолчал, оборвав сам себя на полуслове. Резко, почти судорожно отвернулся к высокому стрельчатому окну, за которым сгущались лиловые сумерки, и я видела, как тяжело, неровно вздымается его спина, как он судорожно сжимает и разжимает кулаки, разминая побелевшие пальцы. Воздух между нами вибрировал от невысказанных слов. Мне показалось — нет, я кожей, интуицией, звериным чутьем почувствовала, — что сейчас он скажет что-то еще. Что-то оглушительно важное. Что-то, что давно уже висит в этом пропитанном магией и запахом пыли воздухе, между нашими взглядами, между нашими спорами, между его сарказмом и моей колкостью. Невысказанное признание такого накала, что могло бы прожечь дыру в реальности. Но он промолчал. Смолчал. Стиснул зубы так, что скрипнула эмаль.

— Ладно, давай начнем занятие, — сказала я нарочито бодрым, деловым тоном, отмахиваясь от этого момента, как от назойливого призрака, чтобы не сгореть заживо в этом напряжении. — У тебя через несколько дней — решающая выездная практика в Мертвых Топях. Это вопрос жизни и смерти. И у нас категорически нет времени отвлекаться на мои дурацкие семейные драмы. Сосредоточься.

Он медленно, неохотно кивнул и сел обратно за стол, но его движения были скованными, деревянными. Я видела, что его мысли остались где-то далеко — возможно, в том самом розарии, возможно, на севере, на границе с землями Монтгомери. Мы начали занятие. Он отвечал на вопросы — четко, технически безупречно, правильно до последней запятой, — но делал это на абсолютном автопилоте, как заведенный механизм. Я спрашивала про стадии заживления ожогов третьей степени с учетом фактора магического пламени, и он отвечал слово в слово по учебнику, бесцветным, лишенным эмоций голосом. Я попросила его показать на муляже экстренную технику остановки артериального кровотечения с наложением зажимов — он показывал, но его длинные, музыкальные пальцы двигались без обычной артистичной уверенности, механически, бессознательно. Его завораживающие глаза смотрели не на муляж, не на меня, а сквозь нас, сквозь толстые каменные стены библиотеки, в какую-то свою, мрачную, черную бесконечность.

Он думал. Напряженно, лихорадочно, яростно думал о чем-то, и это что-то явно не имело ни малейшего отношения к академическому целительству. Это что-то носило имя «Корнелиус Монтгомери» и пахло кровной местью.

— Лайам! — я повысила голос, резко, почти грубо прерывая его на середине демонстрации непрямого массажа сердца. — Ты вообще здесь? Ау! Вернись в библиотеку.

— Здесь, — ответил он механически, но его взгляд, направленный на меня, все еще оставался отсутствующим, стеклянным, расфокусированным. Зрачки были расширены, словно от действия наркотика.

— Тогда повтори, что я только что сказала. Дословно. — Я сложила руки на груди и посмотрела на него, как строгая классная дама на провинившегося школьника.

Он часто заморгал. Растерянно перевел взгляд с моих губ на муляж, потом обратно. И в его серых глазах промелькнуло что-то, похожее на вину, смешанную с досадой на самого себя.

— Извини, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него мрачное выражение. — Я задумался. Просто… задумался. Этого больше не повторится.

— Я заметила, что ты задумался. Я это заметила еще полчаса назад, — я не сдавалась. — О чем? Скажи мне.

— Неважно. Это мои личные размышления, — он покачал головой с той непреклонной, упрямой окончательностью, которую я знала слишком хорошо. — Давай просто продолжим. Я клянусь своей магией, я буду предельно внимателен.

Мы продолжили. И он сдержал слово. Внешне. Он