Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Я поднесла дрожащую руку к лицу. Пальцы окрасились алым.

В голове взвыла бабка — её голос прорвал ватную пелену паники, ворвался острым, режущим криком:

— ОТРАВЛЕНИЕ! ЧЁРТОВО ОТРАВЛЕНИЕ! ДЫШИ! ДЕРЖИСЬ, РАДИ БОГА! НЕ ПОДДАВАЙСЯ ПАНИКЕ — ОН БЫСТРЕЕ РАЗНОСИТСЯ, КОГДА СЕРДЦЕ КОЛОТИТСЯ! ДЫШИ РОВНО!

Но её слова доносились словно из-под толщи воды. Сквозь вату. Сквозь туман.

Мир поплыл.

Края зрения затянуло серой, липкой пеленой. И сквозь эту пелену — только одно пятно оставалось чётким, ярким, живым.

Его лицо.

Лицо Эрика исказилось такой болью, таким раненым, животным ужасом, будто кинжал вонзили не в меня — в него. Будто это он истекал кровью, задыхался, умирал.

— О нет... — выдохнул он одними губами, и в этом шёпоте оказалось столько отчаяния, что моё сердце сжалось, пропустило удар, разорвалось на части.

Он шагнул ко мне. И в следующее мгновение я уже оказалась в его руках — сильных, надёжных, прижимающих к груди, где под мундиром бешено, как загнанный зверь, билось его сердце.

— Сара, впереди! Веди нас к лекарю! Быстро! — голос гремел, отдавая команды на бегу: — Маркус! Всех здесь! Поваров, слуг, всех под стражу! Ни одной живой души не выпускать!

Мир качался в такт его бегу. В ушах гудело набатом, в висках стучали тысячи молотов. Голова раскалывалась, горло сдавило спазмом, и каждый удар сердца отзывался во всём теле тошнотворной, выворачивающей волной.

Бабка кричала что-то о дыхании, о том, чтобы не закрывать глаза, о травах и противоядиях — но её голос угасал, таял, становился далёким, как эхо в горах.

Я не слушала.

Я смотрела на него.

На его лицо — так запредельно близко, что я видела каждую пору, каждую морщинку у глаз, каждую каплю пота на виске. На сведённые брови. На побелевшие, сжатые в нитку губы. В синих глазах бушевал ураган — страх, безумная печаль и что-то ещё… Что-то такое нежное и одновременно абсолютно безнадёжное, отчего у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от яда.

В его взгляде отразилась вся наша немыслимая, трагическая история. Вся боль, всё молчание, вся невозможность.

Силы таяли с каждой секундой, темнота подступала со всех сторон, сжимая кольцо. И в этой темноте я вдруг нашла свою смелость. Ту, что прятала так долго.

Как в прошлый раз. Когда он нёс меня, раненую, избитую, и я смотрела на него сквозь слёзы.

Я подняла свинцовую, непослушную руку и коснулась его щеки.

Он вздрогнул. Весь — как от удара, как от ожога. Его взгляд прикипел к моему лицу, впился, вцепился мёртвой хваткой.

Я шепнула. Беззвучно — только движение губ, окрашенных кровью.

— Эрик… я… люблю…

Его брови сошлись на переносице ещё сильнее, прорезав лоб глубокими складками. Он не расслышал. Звук умер в горле, не родившись.

Но он понял.

Я видела это по глазам. По тому, как расширились зрачки. Как дрогнули губы. Как всё лицо исказилось гримасой такой чудовищной муки, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад. Стереть их. Уничтожить. Чтобы не причинять ему эту боль.

Но было поздно.

Я закрыла глаза, и горячая слеза скатилась по виску, затерявшись в волосах.

В теле бушевал ад.

Я закашлялась — глухо, надрывно, выплёвывая на губы алую пену. Каждый сустав выкручивало, ломало, жгло огнём. Дышать становилось всё тяжелее — воздух не доходил до лёгких, оставляя в груди чудовищный вакуум, ощущение падающего в бездну, задыхающегося тела.

Я оказалась пленницей собственной плоти. Она медленно, неумолимо отказывалась служить, погружая сознание в липкий, чёрный омут. Единственным якорем, удерживающим на поверхности, оставались голоса.

Резкий, как хлыст, голос Эдис, ворвавшийся в пелену забытья: «Уложите её! Принесите мой чёрный сундук!».

И его голос. Голос Эрика. Грохочущий, полный неконтролируемой, дикой ярости и леденящего душу страха. Он разносился по коридорам, отражался от стен, метался под сводами:

— СПАСИТЕ ЕЁ! ДЕЛАЙТЕ ЧТО УГОДНО, СЛЫШИТЕ?! ЕСЛИ ОНА УМРЁТ, Я ПОВЕШУ КАЖДОГО ИЗ ВАС! КАЖДОГО!

А потом — только холод.

Ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу, и огонь, пожирающий всё внутри. Две бездны, смыкающиеся надо мной.

И между ними — лишь слабый, угасающий стук моего собственного сердца.

А потом — только холод. Ледяной холод, ползущий от конечностей к сердцу, и огонь, пожирающий всё внутри. И между этими двумя безднами — лишь слабый, угасающий стук моего собственного сердца.

Глава 42 Сон

Я открыла глаза.

И поняла, что не узнаю ровным счётом ничего.

Комната, в которой я оказалась, была одновременно чужой и до одурения родной. Просторная гостиная, залитая золотистым светом, мягкий, тёплый, совсем не похожий на тусклое пламя дворцовых свечей. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

Просторная гостиная, скорее даже гостиная-столовая. Высокие окна, задрапированные лёгкой тканью с растительным орнаментом, пропускали внутрь удивительно живой свет. Стены — не камень, не штукатурка, а какие-то бумажные полотна с мелким цветочным узором. Мебель из светлого дерева, массивная, но какая-то домашняя. На полках множество безделушек: фарфоровые собачки, деревянные шкатулки, стопки книг в пёстрых обложках. В углу — странный предмет, похожий на высокий сундук.

Я с трудом приподнялась с дивана, на котором, собственно, и лежала, сделала шаг, и пышная юбка моего платья зашуршала, нарушая тишину. Опустила взгляд. Тяжёлый бархат, расшитый золотом, с кринолином, который цеплялся за всё подряд, казался здесь чудовищно неуместным. Словно павлин, случайно залетевший в курятник.

Парадное платье. То самое, в котором я обычно появляюсь на самых ненавистных приёмах. И снова этот цвет.

Сапфировый. Почему я так часто выбираю его? Может, потому что он холодный? Потому что в нём легче прятать дрожь в руках? Или потому что однажды, очень давно, мама сказала, что этот цвет идёт моим глазам? Я уже не помнила.

Ладно. Где я?

Снова осмотрелась.

Посреди комнаты стоял огромный плоский чёрный ящик на тонкой ножке, а на столе лежала продолговатая пластина, которая светилась, когда я к ней прикоснулась.

Я отдёрнула руку, как от огня.

Что это? Для чего?

Не успела я проанализировать данный предмет, как со стороны что-то блестело. Солнечный зайчик.

Я подошла к окну — и ахнула.

За стеклом раскинулся сад. Небольшой, но какой-то невероятно живой: кусты сирени, яблони в цвету, скамейка под старым дубом. А дальше — холм, пологий зелёный склон, уходящий вниз, к реке. Широкая лента воды блестела на солнце, отражая небо, а за ней вздымалась гора, поросшая густым лесом, тёмно-зелёным, почти чёрным в тени.

Такой вид не мог быть настоящим. Слишком