Старуха - Анна и Валентина Верещагины

— глубокого, почти синего оттенка, как ночное небо перед грозой, с невероятно длинными, густыми ресницами, которые делали его взгляд пронзительным. Мужественный профиль, сильная линия подбородка… Он был красив той суровой, надёжной красотой, которая вселяла не романтический трепет, а чувство безопасности. И это было в тысячу раз опаснее.

— Ваше величество, — он склонился в безупречном поклоне.

— Капитан Кальвини, — я ответила, собрав всю выправку, на какую была способна. Отмела неприличные мысли, допущенные так фривольно, и подняла подбородок. — Неожиданно... Но время и правда позднее.

Завязалась обычная, ни к чему не обязывающая беседа, из которой я совершенно не хотела выходить. Голоса его мне катастрофически мало.

— Меня интересовало, ваше величество, как прошла ваша сегодняшняя прогулка? Стража… всё устраивает?

— Маркус, как всегда, безупречен, — ответила я. Об остальных двух я даже не задумывалась — они были частью пейзажа. — Признаться, мне всё ещё непривычно находиться под таким… пристальным надзором. Со всех сторон.

Он мягко улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики морщинок.

Как называлась та штука, которая сразу же рисует картину?

— Фотоаппарат. А картина — фотография.

Да... Точно. Я бы хотела такую фотографию, где можно было бы рассматривать эти его морщинки каждый день.

— Этого, боюсь, следует ожидать. Вы носите под сердцем будущего наследника. Вы сейчас… самый важный человек во дворце. Придётся немного потерпеть.

Он замолчал, а спустя несколько секунд в его глазах мелькнуло осознание, и он поморщился, вновь показав морщинки, при виде которых я млела.

— Он понял, что сказал?

А какая разница? Мне все понятно и так...

— Глупая влюбленная дура, — прошептала бабка, и я прям чувствовала, как она закатила глаза. — Сейчас это прозвучало «не очень». Наверняка решил, что задел твои чувства, напомнив о твоей ценности, которую в большинстве своем составляет наличие плода в утробе.

Слегка сведя брови, я уловила суть того, что сказала бабка, но не успела я и рта открыть, как Эрик поспешно поправился: — То есть… Я хотел сказать, зная вашу любовь к уединению, позже, конечно, вам дадут больше свободы. Но это не отменяет того, что вы — императрица. Ваша безопасность, ваше благополучие — первостепенны.

Я смущённо улыбнулась, позволив грусти, что копилась внутри, на мгновение блеснуть в глазах, прежде чем спрятать её.

— Я понимаю, капитан. И благодарна за заботу.

Беседа текла плавно, ровно, предельно корректно для окружающих нас людей, но не для меня. Не этого я хочу на самом деле. Не этого он — ни одного лишнего взгляда и ни одного слова с двойным смыслом.

Но мои желания — смерть для нас двоих. Между нами возникла не просто преграда, продиктованная формальными нормами. Появилась настоящая непреодолимая стена, возведённая из моего нового положения, его обязательств и того утра, которое мы оба стремились вычеркнуть из памяти. Ирония была в том, что чем выше становилась эта стена, тем сильнее разгорались мои чувства.

А я смирилась.

Просто смирилась и всё...

Я приняла правду, которую так долго от себя прятала: он видит во мне только императрицу, объект для защиты. А моя любовь будет навсегда безответной, тихой и тайной, болезнью души, которую не вылечить, и в этой покорности судьбе была своя горькая сила.

Я училась жить с этой болью, как учатся ходить на костылях — медленно, осторожно, преодолевая муку при каждом шаге.

Бабушка молчала, давая мне пережить этот момент. Она не забыла, как я рыдала в подушку первые ночи после известия о беременности. Помнит наши долгие, изматывающие разговоры, где она безжалостно, как скальпелем, вскрывала мои наивные мечты о «романтическом герое».

«— Жизнь — не роман. В ней нет иммунитета главного героя. Здесь выживает не самый любящий, а самый хитрый».

Глядя на Эрика, на его честное, озабоченное лицо, я вдруг сказала то, что сбило его с толку:

— Порой жизнь непредсказуема, капитан. Мы не всегда можем решать, что для нас подходит, а что — нет. Иногда жизнь просто… — я пожала плечами: — происходит с нами.

Он замер, его пронзительные синие глаза впились в мои, ища скрытый смысл.

И он понял. Понял, что я говорю не только о страже или подарках.

Опустил голову. Тень упала на его красивое мужественное лицо, но он ничего не ответил. Просто коротко, почти незаметно кивнул.

— Простите, ваше величество, — он оправился, доставая из внутреннего кармана мундира сложенный листок. — Я почти забыл. Герцогиня Кальвини просила передать вам это письмо.

Я приняла его, стараясь не коснуться его пальцев, потому что в прошлый раз у меня произошла странная реакция на прикосновение: я начала заикаться, руки дрожать, а сердце захлебывалось, отдаваясь болью.

Конверт был тёплым.

— Благодарю. Мне… весьма непривычно получать письма от герцогини таким путём в последние недели.

— Мне тоже непривычно выступать в роли почтальона, — ответил он с лёгкой, смущённой улыбкой. — Но для вас, ваше величество…

Не договорил...

— И правильно сделал. И зачем Рэйчел такой риск? Через собственного сына!

Другого безопасного пути у нас нет, — мысленно возразила я. — Официальная переписка проверяется. Риск подмены, перехвата, провокации слишком велик. Герцогиня сама предложила этот путь, и она понимает риски не хуже нас.

Письмо было в моих руках. Маленькая ниточка связи с человеком, который видел во мне не сосуд для наследника, а живую, страдающую девушку.

— Благодарю вас за визит, капитан, — сказала я, отступая на шаг, возводя между нами ещё больше формальной дистанции, при этом рассматривая мужчину «так»... — И за передачу.

— Всегда к вашим услугам, ваше величество, — он склонился в поклоне, глубоком и полном того самого почтения, которое разрывало мне сердце.

Я повернулась и вышла из приёмной, не оглядываясь, в руке сжимая письмо. В сердце же осталась стеклянная стружка принятой правды — любить его молча. До конца своих дней. До последнего вздоха.

Это будет моей самой страшной тайной и самой дорогой прихотью.

Глава 40 Маленькая тварь

***

Дверь закрылась, поглотив лёгкий силуэт в синем бархате. Тишина в приёмной сгустилась до такой степени, что стала почти осязаемой — тягучей, как мёд, и тяжёлой, как свинец.

Эрик стоял неподвижно. Взгляд прикипел к тёмному дереву двери, будто он мог силой воли прожечь в нём дыру и снова увидеть её. Увидеть ту, что только что вышла.

Пока он был один, безупречная броня капитана дала трещину. Челюсть сжалась