Старуха - Анна и Валентина Верещагины

class="p1">Стоя в пустом, промозглом вестибюле возле покоев лекарей, я сжимал и разжимал кулаки. Судорожный, бессмысленный ритуал, который всегда помогал мне привести чувства и мысли в порядок. Но даже спустя безмерно долгих десять минут в ушах до сих пор стоял её тихий кашель. Хлюпающий. С кровью.

И её губы.

«Я… люблю…»

Я отчаянно пытался убедить себя, что неверно прочитал по ним. Что это были слова «помогите», «страшно», «больно». Что угодно. Только не это...

Потому что если это было «это»… тогда всё, что я запер внутри себя, все эти недели молчаливого наблюдения, этот яростный, животный ужас при виде синяков на её коже, эта невозможная нежность, вспыхнувшая в ту секунду, когда она дотронулась до моего лица… всё это переставало быть моей личной тайной.

Мое проклятие становилось нашим общим.

Разум кричал, что всё это самообман, стресс, слабость, а сердце, глупое и предательское, замирало, цепляясь за эту призрачную надежду, как утопающую в трясине соломинку.

— Капитан?

Голос Гаррета вырвал меня из водоворота. Молодой стражник стоял рядом, бледный, но собранный. Хороший пацан. Правильный. Не то что я...

— Императора нужно известить...

— Знаю. — Собственный голос прозвучал хрипло, чуждо. В полированном доспехе на стене мелькнуло моё отражение: измученное лицо, тени под глазами, искривлённый рот. — Я иду к нему. Ты — с остальными. Никого не выпускать из столовой и с кухни. Ни живой души. Понял?

— Так точно.

Он кивнул и растворился в полумраке коридора.

Глубоко вдохнув я натянул на себя кожу капитана. Слуги короны. Хладнокровного исполнителя и направился к административным крыльям.

Каблуки сапог отбивали чёткий, быстрый ритм по мрамору, но мысли неслись быстрее.

Отравление.

Кто?

Какая мразь посмела потянуться руками к ней?

Если узнаю… А я узнаю, обязательно узнаю… Я не представлял, что сделаю с этим смертником. Я никогда не был жестоким. Чрезмерная жестокость — удел психов, тех, кто не умеет контролировать свой разум и движим чувствами и желаниями. Но сейчас мне казалось, что я станавлюсь тем самым психом, что получу особое, извращённое удовольствие от поисков ублюдка. От каждого его будущео вздоха, крика перед концом.

Я заставил себя собраться. Заглушить эмоции, бурлящие во мне, как масло в раскалённом котле.

Вариант первый: заговор внутри двора. Самый очевидный. Самый грязный и самый випиющий. Кто-то из старых семей, недовольных возвышением Розалинды? Но она слишком… чиста, чтобы нажить врага. Слишком тиха. Мало кто решится на подобное — она императрица. Притом что совершенно не амбициозная и миролюбивая. Да из нее только идиот не сможет вить веревки, только ленивому не удастся одурачить ее наивную натуру.

Хотя именно поэтому она — идеальная мишень.

Возможно ли… кто-то, кто хотел подставить её? Сделать виновной в смерти императора. Потому что я уверен: она не решилась бы на столь кардинальные меры, несмотря на все их проблемы…

Вариант второй: ошибка. Целью был Наиль, а попала она. Но как можно ошибиться, если блюда помечены, сервировка отдельная? Слишком топорно для дворцовых интриг. Быть может, иностранные враги умудрились подкупить повара, и им было плевать, кто именно проглотит отраву?

Вариант третий — от него кровь стыла в жилах. Целью был еще не родившийся ребенок. Беременная императрица сейчас самая обсуждаемая тема, как бы сильно мы ни старались скрыть это, эта новость уже дотянулась до чужих ушей.

Только тот, кто абсолютно уверен в своей безнаказанности, пойдёт на это. Или тот, кто ненавидит её лично настолько, что готов на всё.

В голове мелькнуло имя — маркиза Паолини. Она невзлюбила Розалинду с самого начала, я узнал это первым делом, как только стал капитаном. Но хватило бы у неё духу на убийство наследника?

А если не она… Отец предыдущей императрицы, маркиз Бренциони? Вполне себе вариант. Он потерял дочь, когда та рожала первенца, и, следовательно, весомую часть влияния. Его сыновья тоже могли замыслить подобное.

Глава 43.2

Вопросы висели в воздухе без ответов, а под ними, глубже, клокотало другое. Моё собственное предательство. Не перед короной. Перед собой.

Ты влюблён в неё, идиот. Признайся себе, наконец.

Ты не спал ночами, прокручивая в голове её улыбку в саду. Ты готов был разорвать императора голыми руками в ту ночь, когда она плакала. А сегодня… сегодня, когда она почти умирала у тебя на руках, ты думал не о долге. Ты думал о том, что мир без неё — пустое, выжженное место. Что ты не хочешь в нём жить.

Я мысленно рассмеялся. Горько и зло.

Высокомерие какое. Она — императрица. Солнце империи. Я — её страж. Пёс дворца. Между нами — пропасть, клятва и самый влиятельный мужчина империи, имеющий на неё все права.

Мои чувства — не романтика. Это смертный приговор.

Для неё. Её репутация, её жизнь, её ребёнок — всё будет уничтожено одним слухом. И для моей семьи тоже. Отец, мать, сестра… Их имя втопчут в грязь. Кальвини — предатели, соблазнившиеся императрицей.

Это измена. Грязное, подлое предательство всего, во что я верю. Это я стоял на коленях перед статуей богини Ливи и клялся в верности короне! Но как объясниться с упрямым сердцем? Как приказать ему замолчать?

Я не могу. Это неправильно.

И всё же… что, если она действительно это сказала?

Я заставил себя остановиться у массивных дверей зала совета. За ними слышался гул голосов — десятки людей спорили о чём-то ничтожном.

Я отшвырнул последнюю крамольную мысль. Заковал её в броню долга. Я делаю это, потому что должен. Потому что поклялся защищать корону. А она — часть короны. Самая прекрасная. Самая хрупкая её часть. Всё остальное — иллюзия, порождённая её беспомощностью и моим рыцарским синдромом.

Адам всегда говорил, что я слишком мягок. Что уступаю ему в умении не привязываться. Он оказался прав.

Я толкнул дверь.

Зал взорвался гулом, но я уже не слышал его. Десятки лиц повернулись ко мне: старые, молодые, хищные, равнодушные. Советники, вассалы, чиновники. Вон там, ближе к императорскому креслу, стоял отец - герцог Кальвини, скрестив руки на груди, напряжённый, с острым взглядом.

Мы встретились глазами на долю секунды. Во взгляде его мелькнул недовольный вопрос.

Рядом с ним — канцлер. Старый лис с серыми, как зимнее небо, глазами. Он тоже смотрел на меня, и от его взгляда по спине пробежал холодок. Этот человек видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной.

В центре, возглавляя стол, сидел Наиль. Откинувшись на спинку, он барабанил пальцами по