Искушающий яд - Рина Кент

дома Маркуса живет любовь и тепло, которых я никогда не испытывал. Несмотря на облупившиеся углы и царапины, здесь повсюду видны следы счастливо проведенного детства — вроде стены, где Джун отмечала рост Маркуса рядом с его возрастом и рисовала бесчисленные сердечки.

Моя мама никогда бы подобного не сделала. Нет, она меня любила, наверное, даже больше, чем отец. Но ее привязанность ко мне колебалась в зависимости от настроения.

В один день мы могли ходить по магазинам, наряжаться в разные образы и петь на весь дом, а на следующий — она беспробудно пила, ворчала и без умолку ныла.

Ныла, ныла и, блять, ныла.

Интересно, Джун тоже причитала на Эндрю?

Надеюсь. Потому что я и без того стал ненавидеть этого ублюдка Маркуса еще сильнее, как переступил порог его дома и увидел, в каких привилегированных условиях он рос.

Конечно, я, может, и богаче, но у него есть нечто куда более ценное, чем деньги.

Родитель, который защищал его, когда ему нужна была эта защита.

Я заваливаюсь набок на матрас, глядя на письменный стол Маркуса перед собой.

Это… странно.

Меня не должно здесь быть, — в доме Маркуса, в его постели. Но я лишь глубоко вдыхаю его запах и ненадолго прикрываю глаза.

Всего на секунду.

Совсем немножко.

Темнота.

Все такое… темное.

Даже звезды, которые раньше сопровождали меня, исчезли, их неоновый свет погас в черном тумане, который засасывает меня на дно.

Плотная волна дыма обдирает мне горло, и желудок сжимается в ответ, готовый вывернуть мое нутро прямо на пол.

Но я не могу пошевелиться.

Мое тело словно сделано из тяжелого цемента, который продолжает тянуть меня вниз.

Я открываю рот, чтобы закричать, но не издаю ни звука.

Лишь тишина.

И темнота.

Ее так много. Слои за слоями кромешного мрака забиваются мне в глотку, невидимые руки душат меня.

Я не могу дышать.

Со стороны двери доносится скрип. Этот пугающий писк тихий, но он дробит мои кости.

Бешеный стук «тум-тум-тум» прорывается сквозь тишину. Он слишком быстрый, слишком громкий, и я пытаюсь закрыть уши руками.

Нет. Он доносится не снаружи.

Он исходит из моей грудной клетки.

Отчаянная барабанная дробь в ребра усиливается с каждым выдохом, оседающим паром в воздухе.

Нет.

Я пытаюсь бороться с темнотой, вырваться, но залитый в мое тело цемент намертво приковывает меня к месту. Я вижу собственные конечности, но моя кожа натянулась и находится где-то далеко, паря в пустоте.

Руки и ноги мне не принадлежат.

Я сам себе не принадлежу.

Темнота начинает шевелиться, превращаясь в удушающее присутствие — тяжелую бархатную штору, наброшенную мне на лицо. Ее тяжесть перекрывает дыхание, к горлу резко подкатывает тошнота, но меня не тошнит.

Яне могу.

«Тум-тум-тум» ускоряется, превращаясь в хаотичный ритм паники. В ушах больше не бьется мое сердце. Это звук молотка, вбивающего гвоздь в мягкое дерево. Звук, скребущий изнутри моего черепа.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Мамочка.

Папочка.

Помогите.

Я не могу дышать.

Пожалуйста, помогите мне дышать.

Я не могу… дышать.

Я кричу, но из горла вырывается лишь тихий, жуткий хрип.

Звезды медленно возвращаются на потолок, разгораясь ярче, и я вижу, как они свешиваются ко мне.

— Заберите меня с собой, — шепчу я мысленно. — Я хочу уйти с вами.

Я взлетаю выше, к звездам, наблюдая за происходящим сверху, пока маленькое тело — бесполезная оболочка, которую я оставил позади, — едва заметно содрогается. Ужас горячим комком сворачивается в той полости, где должно быть мое сердце, но он ощущается где-то далеко, приглушенный темнотой.

— Все в порядке. Это происходит не с тобой, — шепчут звезды голосами, похожими на мой, только более холодными, нечеловеческими. — Ты лишь наблюдатель. Ты в безопасности.

Я закрываю глаза в темноте, — свои настоящие глаза, что существуют вне лежащего на кровати тела, — и жду, когда апатия поглотит остатки страха.

На мгновение я становлюсь призраком, привязанным к трупу, в ожидании, когда эта нить наконец оборвется.

Но она не обрывается.

А мальчик, похожий на меня, бьется в конвульсиях. Борется, пытаясь сделать вдох.

— Заткнись, — бормочу я. — Заткнись нахрен. Перестань бороться. Если будешь сопротивляться, станет только больнее.

Его большие зеленые глаза, которые я еще не убил, смотрят на меня снизу вверх, наполняясь слезами.

— Помоги мне, — говорит он тихим, затравленным хрипом. — Скажи маме и папе, чтобы они помогли мне.

— Никто тебе не поможет. Просто лежи смирно и терпи.

— Мама поможет мне.

— Мама бросила тебя, потому что ты не мог, блять, заткнуться и терпеть. Она покончила с собой из-за тебя!

— Не-е-ет.

— Да. Это все твоя вина, ты, бесполезный идиот.

— А к-как же папа?

— Ему на тебя плевать. Ты никому не нужен, ничтожество. Никому.

Слеза скатывается по его щеке, и он перестает сопротивляться, перестает двигаться, когда окутанная черным фигура нависает над ним.

— А как жеты? — шепчет мальчик, пока черный дым почти полностью поглощает его. — Ты не можешь нас спасти?

В тишине раздается громкий скрип, и я вскакиваю, хватая черную фигуру за горло.

— Сдохни! — кричу я. — Сдохни, блять!

Она извивается подо мной, но сегодня я избавлюсь от нее раз и навсегда. Больше никогда не будет темноты, никаких кошмаров, никакого гребаного белого шума…

— П-Престон, это я… — рука хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю, когда до меня доходит знакомый голос.

Мои конечности обмякают, когда мир вокруг меня проясняется.

Вместо своей комнаты в доме мамы я оказываюсь в небольшой спальне с серыми простынями. Вместо того чтобы лежать, я сижу верхом на Маркусе, обхватив обеими руками его горло.

Его лицо покраснело, на шее вздулись вены от того, с какой силой я его душил.

Я отпускаю его, мои руки дрожат, и отшатываюсь назад так быстро, что едва не падаю на спину. Маркус перехватывает мою руку и рывком тянет на себя, прежде чем я успеваю удариться головой о пол.

— Отпусти меня! — я отбиваю его руку, пока по моей коже бегут мурашки.

И не от его прикосновения, а от своего собственного.

Мои руки покрыты черными пятнами от той темной фигуры из кошмара.

Маркус их не видит, но я вижу. Они липкие и пахнут удушливым ароматом табака вперемешку с мятой.

И я не хочу касаться Маркуса этой грязью.

Я отползаю в угол, пока моя спина не вжимается в стену, а затем подтягиваю колени к груди.

Вдох.

Выдох.

— Дыши, — говорю я себе. — Просто, блять, дыши.

Перестань быть блядской тряпкой.

Маркус сидит на краю кровати, внимательно наблюдая за мной

— Тебе что-нибудь нужно?

— Какого хрена я здесь делаю? —