Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд

— Почему?

— Лагерь — не место для женщины, ты — моя единственная дочь и заслуживаешь лучшего. Я хочу отправить тебя в особняк, который мне пожаловал император. Там есть слуги, сад, тишина. Там ты будешь в безопасности и вести жизнь, положенную барышне из достойного рода. Тебе сошьют самые красивые платья, подготовишь приданое…

Я почувствовала, как внутри поднимается волна холода.

— Отец… ты хочешь отослать меня прочь?

— Я хочу защитить тебя, — в грубом голосе была нежность. — Если начнётся война, здесь будет опасно, слишком близко от границы. Я не переживу, если с тобой что-то случится, ты и так слишком многое перенесла.

Я посмотрела на него, и в груди стало тёпло и горько одновременно.

— Отец, но я не хочу уезжать, — тихо шепнула я. — Я хочу быть рядом с тобой.

Он вздохнул, задумался, видно пытаясь найти слова, чтобы переубедить меня.

Но в этот момент за стеной шатра раздался звук труб, который заставил его вскочить на ноги.

— Что это, отец?

— Тревога, — лицо генерала стало жёстким. — Сиди здесь. Не выходи.

Он выбежал из шатра, а я услышала крики, топот множества ног снаружи.

Ослушалась приказа и вышла следом, увидев, как лагерь оживает.

Воины в доспехах бежали к оружию, лошади ржали, кто-то отдавал громкие приказы.

— Что случилось? — спросила я у одного из воинов, пробегающего мимо.

— Враг прорвал границу, барышня Шень, — крикнул он, не останавливаясь. — Готовимся к бою.

Я почувствовала, как сердце уходит в пятки и побежала к шатру Янь Цзинлэя. Сердце не подвело, когда я вошла, он уже пытался надеть свои доспехи..

— Ты куда собрался?

— Я должен быть рядом с генералом.

— Ты ранен! Ты не можешь!

— Могу, я почти здоров. Я воин и я должен быть там.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле, он смотрел на меня с такой решимостью, что стало ясно, спорить и плакать бесполезно. Я и сама знала, что он прав и видела, что не смогу остановить его.

— Только возвращайся, — слёзы подступили к глазам и я вскинула подбородок, смотря на него, чтобы они не пролились, улыбнулась. Мне не хотелось, чтобы он запомнил меня плачущей, — Ты обещаешь мне, что вернёшься?

Он посмотрел на меня очень серьезно, а потом наклонился и коснулся моего лба губами.

— Обещаю, — сказал он. — Я вернусь к тебе.

Я смотрела ему вслед, пока он шёл к оседланной лошади с прямой спиной, стояла у шатра и смотрела, как воины уходят в бой, как отец обернулся, махнул мне рукой, и как знамена ожили на ветру.

А меня оставили ждать, ждать, глядя вдаль, и молиться всем богам, которых я знала, чтобы они вернулись живыми.

Стоя у входа в свой шатёр, я смотрела вдаль, туда, где за холмами слышался глухой гул.

Слитный рёв тысяч голосов, лязг металла, крики и ржание коней.

Ветер иногда доносил запах дыма и смерти, и в этом запахе было что-то такое, от чего у меня по спине бежали мурашки страха.

Где-то там, за этими холмами, сражался Янь Цзинлэй, мой отец и сотни других воинов, которых я успела узнать за эти дни.

Первые раненые появились через час.

Сначала это были те, кто мог идти сам.

Они брели к лагерю, опираясь на копья, прижимая руки к ранам, с лицами, искажёнными болью и усталостью.

Некоторые шли, шатаясь, и падали у самых ворот, санитары выбегали им навстречу, подхватывали, укладывали на носилки и несли в лазарет — несколько больших шатров, поставленных на краю лагеря, где уже дымили костры с котлами горячей воды.

Я больше не могла просто стоять и медленно умирать от ужаса и мыслей, жив ли еще мой отец.

Я надела простое платье и пошла в единственное место, где от меня была польза, в лазарет

Внутри было шумно.

Стоны, крики, приказы и звон металла — лекари работали быстро, разрезали одежду, промывали раны уксусом и вином, накладывали повязки.

В воздухе стоял тяжёлый, густой запах, который въедался в кожу, не поморщившись, я вдохнула его и шагнула вперёд.

— Госпожа! — крикнул мне старый лекарь, которого я видела несколько раз. Он стоял у входа, весь в крови, и жестом подзывал меня. — Вы пришли помочь? Это хорошо, раненых слишком много, мы не справляемся.

Я кивнула, схватила корзинку с чистой тканью для перевязки и подошла к первому воину.

Он лежал на циновке, рука вся в крови, совсем молодой, лет восемнадцати, смотрел на меня с удивлением, будто не ожидал увидеть женщину в лазарете.

— Давай снимем это, — сказала я, присаживаясь рядом. — Я промою рану.

Он не стал возражать, с моей помощью снял верхнюю одежду и я увидела глубокий порез на предплечье — не смертельный, но кровь текла сильно.

Промыла его уксусом, чувствуя, как он вздрагивает от боли, и наложила свежую повязку, присыпав порошком из коры ивы, чтобы снять боль и не дать воспалиться ране.

— Отдыхайте, — я помогла ему лечь. — Вам нужно поспать.

Он кивнул и закрыл глаза, а я уже перешла к следующему воину.

Вскоре я перестала считать, только двигалась от одной раны к другой.

Промывала раны, накладывала швы, останавливала кровь и поила сонным отваром, успокаивала бредящих — я делала это снова и снова, и в какой-то момент мне начало казаться, что это не кончится никогда. К каждому новому раненому я подходила с замирающим сердцем, всматриваясь, одновременно боясь и надеясь увидеть знакомое лицо.

А лазарет жил своей жизнью — стоны и крики смешивались в единый гул, я научилась различать в нём самое главное: кто нуждается в помощи прямо сейчас, а кто может подождать.

Главный ужас начался