В борьбе за сердце Женевьевы - М. Джеймс

— Я заберу, если тебе не хочется, — предлагаю я, но она качает головой.

— Нет, — решительно говорит она. — Я намерена выпить это. — Она делает ещё один глоток, и её лицо всё ещё слегка искажается, что вызывает у меня новый приступ смеха.

Я люблю её. Сегодня я уже во второй раз об этом думаю. В первый раз я отмахнулся от этой мысли как от случайной, но теперь моя грудь сжимается от болезненной тревоги, когда я осознаю, насколько это правда… и как мало это значит.

Я наблюдаю, как она пытается проглотить «Гиннесс», а мгновение спустя перед ней оказывается тарелка с жареной едой. Она делает всё возможное, чтобы вписаться в ситуацию, в которой мы оказались, и я без тени сомнения знаю, что люблю её.

Я никогда раньше не испытывал ничего подобного к женщинам. Ни одна из них не злила меня, не забавляла, не развлекала и не очаровывала так сильно, как Женевьева. Ни одна из них никогда не вызывала у меня таких чувств. Но это не имеет значения, потому что она не чувствует того же.

Я сижу и наблюдаю за ней, пока остывает мой пастуший пирог, а она поливает рыбу лимоном. Я думаю о том, как буду жить без неё, когда всё закончится. Как мне смириться с тем, что у меня будет ребёнок, который каждый день будет напоминать мне о ней, но она всё равно уйдёт.

Внезапно я чувствую злость на своего отца, сильнее, чем когда-либо прежде. Я злюсь на то, что он создал эту ситуацию, и на то, что он не задумывался о том, чтобы включить ребёнка в соглашение о помолвке как условие.

Впрочем, я не удивлён. Не то чтобы он когда-либо любил меня.

Женевьева откусывает кусочек рыбы и с улыбкой хмыкает от удовольствия.

— Это потрясающе, — говорит она, протягивая руку за пивом и делая ещё один маленький глоток. — И, по-моему, пиво лучше сочетается с едой. — Она оглядывает паб, и в уголках её губ появляется лёгкая улыбка. — Может быть, всё будет не так уж плохо, в конце концов.

От этого небольшого признания у меня перехватывает дыхание, но я заставляю себя улыбнуться и возвращаюсь к своей еде. Мы едим в основном в тишине, которую нарушают лишь потрескивание огня и яркие звуки музыки со сцены. Наконец, мы приступаем к десерту — коричневому яблочному пудингу на хрустящем хлебе с маслом.

Женевьева откладывает вилку, делает последний глоток пива, и я замечаю, что она немного опьянела. Она улыбается, глядя через моё плечо на группу, которая начинает играть более оживлённую мелодию, и танцпол постепенно заполняется. Выражение её лица становится задумчивым, и я смотрю на неё, взвешивая свои слова, прежде чем заговорить.

— Хочешь потанцевать? — Спрашиваю я, поджимая губы и глядя на неё с некоторой насторожённостью. — Я знаю, что это не обязательно, но...

Женевьева делает небольшой вдох через нос, проводит языком по нижней губе, и её глаза становятся более чем задумчивыми. В них читается тоска, страстное желание и, черт возьми, я бы хотел, чтобы она смотрела на меня так же.

— Мы не должны, — наконец говорит она. — Моя лодыжка...

— Я уверен, что для одного танца этого было бы вполне достаточно. Но если ты не хочешь... — Я думаю, что она хочет. И я думаю, что дело вовсе не в её лодыжке, а в страхе, что у неё больше ничего не получится. Что она разочаруется в себе. — Это не балет, — тихо говорю я. — Даже если ты не знаешь па или оступаешься, от тебя этого ждут. Ты не знаешь танца.

Она вскидывает голову и смотрит на меня с удивлением, словно не может поверить, что я понял, что она на самом деле чувствует.

— Я танцовщица, — говорит она, а затем быстро поправляется. — Я была танцовщицей. Я должна уметь танцевать.

— Ты не просто так автоматически умеешь танцевать каждый танец. Возможно, ты лучше других чувствуешь ритм, или это получается у тебя более естественно, но... — Я смотрю на неё, внезапно ощущая сильное желание, чтобы она согласилась. Чтобы она попробовала это вместе со мной. Мне вдруг становится очень важно, чтобы она не отказывалась от этой части себя полностью, и чтобы я мог быть частью этого. — Давай попробуем, Женевьева.

Она сглатывает, её длинная изящная шея напрягается, и она выглядит неуверенно. На мгновение мне кажется, что она собирается покинуть паб, оставив меня здесь, и я готов броситься за ней, если она это сделает. Но вместо этого она встаёт и смотрит на меня с решительным взглядом.

— Хорошо.

Моё сердце замирает в груди, когда я тоже встаю и следую за ней на танцпол. Здесь пары танцуют в быстром ритме музыки, энергично переставляя ноги, а женщины кружатся в танце, смеясь и сбиваясь с ритма, отступая к краю площадки.

Когда мы выходим на танцпол, я протягиваю руку к Женевьеве. Взяв её за запястье, я чувствую быстрое биение пульса.

— Я держу тебя, — тихо говорю я. — И мы можем уйти и сесть, когда захочешь.

Женевьева с трудом сглатывает, кивает и начинает двигаться в такт музыке.

Ей потребовалось некоторое время, чтобы уловить ритм музыки. К моему удивлению, сначала она позволила мне вести её, а затем вдруг начала танцевать сама. Мы кружились в танце, и я слышал, как в ушах звучала скрипка. Я наблюдал, как улыбка расцвела на лице Женевьевы, как участился её пульс и дыхание.

Впервые после её падения я увидел, как её лицо наполнилось счастьем. Её тело вновь обрело то, что было для неё естественным, как дыхание, и я почувствовал, как всё возвращается на свои места. Я ощутил момент, когда она пришла в себя, как будто она пришла домой, ко мне.

О, я никогда не захочу уходить! Боль в моей груди нарастала, смешиваясь с радостью от того, что Женевьева была рядом со мной, что я разделял с ней это мгновение, и с растущим желанием, которое, казалось, никогда не покидало меня, когда речь шла о ней.

Она придвигается ближе ко мне, когда музыка становится чуть медленнее, и это словно погружает меня в мир чувств. Её тепло, её аромат, ощущение, как её тело соприкасается с моим, всё это переполняет меня. Желание нарастает, но это нечто большее, чем просто физическое влечение. Оно проникает в самую глубину моей души, и я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Однако, когда музыка стихает, Женевьева отстраняется, подходя к краю танцпола.

— Я не должна торопиться, — говорит она быстро,