Ненужная жена. Хозяйка гиблой долины - Ирина Манаева

- Я хочу запомнить твой вкус, Эйлин, - тянется ко мне Кольфин, и губы, что стали ещё горячей, царапают мои, оставляя за собой вкус любви, которая готова свернуть горы.

Следую советам Ашкая. Закрываю глаза. Мир начинает растворяться. Сначала слышу, как кровь в венах звенит, как далёкий металл. Потом приходит чувство невесомости, будто меня разрывает между двумя мирами. С каждым вдохом я теряю плоть, растворяюсь в воздухе, и вот уже вокруг ни света, ни звука, только мягкое, пульсирующее серое.

Я вижу своё тело, прижатое к земле, вижу Кольфина, но уже издалека, будто через слой воды. Его кожа под пальцами чёрная, и я тянусь к нему, но руки - не руки, лишь свет.

Вокруг дрожат жилы, тысячи нитей, и все они ведут к нему. Я вижу яд как чернильное пятно, растущее в его предплечье, тянущее корни к сердцу. Оно шепчет. Оно зовёт. Я вдыхаю силу, превращаюсь в поток тьмы и устремляюсь внутрь, по этим жилам, по магическим ходам, что блестят, как реки.

Путь узкий, вязкий. Тело тянет назад, но я сопротивляюсь, прорываюсь дальше. И вот - ядро. Огромный, пульсирующий шар бьётся в ритме сердца Кольфина. Из него идут жилы, как змеи. Я касаюсь одной и чувствую боль. Его боль. Его страх. Его любовь ко мне.

Нет, - говорю, хотя у меня нет рта. - Он мой. Он только мой!

Врываюсь в самый центр, и всё вокруг вспыхивает белым. Слышен хруст, будто ломаются стены реальности. Тьма звенит, не голосом - вибрацией, от которой рушится всё, даже мысли. Я рву чёрное, пальцами света вытягиваю его нити, ломаю, вытаскиваю.

Кольфин кричит моё имя, не понимая, отчего тело обмякло в его руках.

- Эйлин, пожалуйста, не покидай меня. Ты мой свет, ты та, что дарит крылья.

Яд уходит. Свет наполняет всё. Оборачиваюсь, но не вижу ничего. Путь обратно серый, без ориентиров. Нет света. Нет красок. Нет ничего.

Всё вязкое, липкое, меня тянет вниз, в спираль, в воронку. Мир крутится, как в первый раз, когда я умирала. Всё повторяется: тот же холод, тот же сжимающийся свет. Я понимаю: я снова на грани.

Тьма пульсирует. Она зовёт, тянет вниз, туда, где нет боли, нет света, нет ничего. Я скольжу в ней, теряя границы. Имя моё рассыпается в пыль. Эйлин - кто это? Женщина? Тень? Крик, отзвуком оставшийся в ушах мира?

Но где-то над бездной - свет. Маленький, настойчивый, дерзкий, как искра в ветре.

- Вернись, - звучит голос. Он идёт издалека, из самой крови, как зов, впаянный в кость. - Вернись ко мне, любимая. Но Ашкай был прав, я не рассчитала свои силы.

Глава 96. Кольфин Торн

Неделю спустя

Пепел успел осесть, Готтард - остыть, а империя снова сделала вид, что всё под контролем.

Император сидит на возвышении, лукаво улыбаясь, как человек, который только что заключил выгодную сделку. И, наверное, так оно и есть: для него любая жизнь, любое сердце всего лишь фишка в большой игре.

В зале душно. Воздух, насыщенный ароматами ладана и железа, кажется тяжёлым. В центре, между мраморными колоннами, стоит храмовник. Высокий, с лицом без возраста, в белом, что кажется серым под огнём факелов. Его голос как звон клинка.

- Перед лицом богов и свидетелей империи соединяются две судьбы, две крови, два пути.

Он делает знак, и юная женщина опускает голову, повинуясь немому приказу.

Глейна.

Недавно моя невеста, теперь – жена другому.

Стою в строю почётных гостей в парадной форме. На груди блестит знак отличия, и лишь я знаю, как сильно потеют руки под перчатками. Не от страха. От боли. От невозможности дышать, смотреть, слышать, как храмовник произносит слова, что могли бы быть сказаны однажды мне. Я хочу сбежать отсюда, но мой долг велит остаться.

Глейна поднимает взгляд. Слепой укор в каждом её движении. Она не скажет ни слова. Не обвинит. Не простит. Я нарушил обещание. Я отдал её другому, и она, как истинная принцесса, повинуется долгу.

Император ловит мой взгляд, кивает и улыбается, словно поздравляет с чем-то личным. Его улыбка - тонкая, режущая, как стекло. А я только чуть кланяюсь.

Молодожёны меняются браслетами, гости начинают расходиться. Музыка стихает, остаются лишь шаги, приглушённые ковром, да звон бокалов вдали.

Под рукавом мундира длинный шрам, оставленный на память от Иртена Брукса. И её след.

Эйлин.

Моя безумная, сильная, жертвенная Эйлин. Этот шрам - её подпись во мне.

Мне казалось, после Аноры я уже не способен любить. Тогда я умер. Я отрёкся от самого понятия любовь, запечатав его в себе навечно. Так мне казалось. И шесть лет одиночества не принесли покоя, только для всех я был всё тем же уверенным в себе Кольфином. А на самом деле – ходячий мертвец.

Но Эйлин… Она вернула мне дыхание. Заставила снова чувствовать, верить, терзаться, смеяться, страдать. Она разожгла во мне то, что я похоронил вместе с первой женой. Она вернула мне меня.

Титт подходит, когда я уже готов уйти. Шаги его уверенные, но без вызова, и лишь лёгкая хромота напоминает о том, что он, как и я, был на том поле, где всё кончилось.

- Генерал, - тихо произносит он, словно не хочет нарушать моё одиночество. - Ваше присутствие произвело впечатление на императора. Говорят, он намерен наградить вас.

- Мы знаем, кому принадлежит эта награда.

Он молчит. И какое-то время стоим рядом, слушая, как гости жужжат, словно пчелиный улей.

- Вальта приговорили, - говорит Титт после долгой паузы. - Пожизненно. Император лично подписал указ. Его вина в заговоре против тебя была доказана без сомнений.

Я киваю.

- Я был на суде.

Перед глазами снова тот зал: не такой торжественный, как сегодня, но куда более правдивый. Каменные стены, кандалы, цепи. Ещё я видел сына Фасциха, из-за которого он и положил на закланье свою жизнь. Черноволосый и угрюмый. Смотрел не на судей, не на палачей - только на отца. Ни одного слова, ни слезы, ни дрожи. Просто смотрел.

А потом исчез.

- Говорят, - продолжает Титт, - Ауримант унаследовал от отца не ум, а ярость. И сердце его чернее ночи.

Смотрю в сторону окон, где снег, как пепел, медленно опускается на подоконники.

- Сердце не бывает чёрным, - отвечаю тихо. - Оно просто перестаёт биться так, как раньше. Наверное,