Король-охотник - Джаггер Коул

Я закрываю чемодан на кровати и хватаю ручку, прежде чем повернуться к ним обоим.

— Все кончено, я ухожу.

Я опускаю пистолет, проходя мимо Михаила, а затем мимо его нового второго, и выхожу в коридор.

— Любопытно, не правда ли?

Продолжай идти. Продолжай, блядь, идти.

Но я не слушаю. Я останавливаюсь, холодно оглядываясь на него.

— Что, блядь, любопытно?

Он усмехается.

— Как богатая, избалованная маленькая принцесса Братвы умудряется выучить джиу-джитсу в летнем лагере.

Я напрягаюсь. Его усмешка становится глубже.

— Никогда бы не подумал, что рукопашный бой входит в программу из тенниса и чаепитий в лагере для богатых девочек.

Я холодно смотрю на него, мои ноздри раздуваются.

— Держу пари, она ещё и исключительно меткий стрелок. Верно?

— О чём бы, чёрт возьми, ты...

— Ты знаешь, к чему я клоню, Кристоф, — тихо бормочет он. — Ты подозревал годами. Как тогда, на твоём острове, с ней. Ты знаешь, Кристоф...

Я качаю головой, онемение подкрадывается ко мне.

— Нет. Это невозможно...

— Она была одной из моих лучших учениц.

Слова бьют меня, как нож в живот. Я задыхаюсь, моргая, сдерживая ярость и клубящееся замешательство. Я хочу закричать ему в лицо, чтобы он заткнулся, блядь, и убирался, блядь, из моей головы.

Но он прав.

Это была мысль, которая приходила мне в голову. Кое-что, к чему я прикасался в самых тёмных уголках ночи. Маленькая нить, которая распускалась всё больше с каждой погоней по лесу на острове. И всё больше каждый раз, когда она сражалась со мной так, будто спарринговалась годами.

Каждый раз, когда она брала пистолет и стреляла по мишеням, как грёбаный Док Холидей.

— О пожалуйста, Кристоф. Перестань оскорблять свой собственный интеллект, отрицая это. Ты знаешь. Я знаю, что ты видишь это.

Он жестоко улыбается мне.

— Как по-твоему, где она научилась драться? Стрелять? Как научилась превращать твои эмоции и твою похоть к ней в оружие, которое она могла бы использовать против тебя?

Слова вонзаются в меня, словно нож, не давая вздохнуть.

— Пошёл ты...

— Ты знаешь, что это правда, Кристоф. Летний лагерь? — Он смеётся. — Ты веришь, что она выучила четыре разных вида рукопашного боя в летнем лагере для богатых девочек?

Он усмехается.

— Брось её в тёмную комнату и приставь нож к горлу — и я гарантирую, что она разберёт винтовку и соберёт её обратно меньше чем за две минуты.

Я тяжело сглатываю, но затем мои глаза сужаются.

— Я смотрел ей в глаза, когда она дралась со мной, Мик, — шиплю я. — Когда она с первой попытки чисто попала в центр мишени. Она ничего не скрывала. Она была...

— Она ничего не скрывала, Кристоф, потому что это было скрыто от неё.

Он вздыхает.

— Это была новая идея, позаимствованная у военных, когда ты ещё был в академии. Но я пытался развить её с более поздними учениками. Они называют это острой травматической нейронной обусловленностью...

— Гипноз, — мрачно рычу я. — Ты, блядь, гипнотизировал её.

Я знаю, о чём, чёрт возьми, он говорит. ATNC была экспериментальной и в основном теоретической обусловленностью, разработанной российскими военными в девяностых. Идея заключалась в том, чтобы использовать крайнее насилие и околосмертные переживания, чтобы, блядь, гипнотизировать солдат, заставляя их хоронить свою травму.

Их пытали водой или удерживали под водой, пока их мозг не думал, что они мертвы, как часть обусловленности, чтобы они могли продолжать сражаться, даже не помня о том, что их товарищи были разорваны в клочья прямо рядом с ними днём ранее.

...Или чтобы девушка-подросток могла забыть, что её тренировали быть оружием.

Девушка, которой позже сказали, что она была в летнем лагере. Девушка, которой сказали, что провалы в её памяти — из-за грёбаного несчастного случая на лодке.

Я морщусь, вспышка воспоминания двухлетней давности врывается в моё сознание — когда я лежу с ней в постели, и она рассказывает мне о том случае. О том, как ей сказали, что она упала в воду и её удерживала под водой лодка, качавшаяся у пирса. Как ей до сих пор снятся ночные кошмары, где её придавливает под волнами.

Я хочу кричать. Я хочу разорвать Михаила на части голыми, блядь, руками.

Гарриет никогда не была в летнем лагере. Никогда не было никакого несчастного случая на лодке.

Она была оружием в кошмарной академии Михаила, а затем её, блядь, утопили, чтобы заставить забыть об этом.

Ослепительный, болезненный белый свет вспыхивает в моей голове, отправляя меня в шторм, когда я крепко сжимаю дверной косяк.

— Не только её, — непринуждённо говорит Михаил. — Был целый класс учеников из привилегированных семей — наследников Братвы, дети полевых командиров и тиранов. Цель состояла в том, чтобы обучить их смертоносными убийцами, а затем похоронить это обучение, стерев его из их собственных умов, будто его никогда не было. — Он вздыхает. — Конечно, следующей частью была возможность пробудить это обучение позже. Вот где у меня были трудности...

— Ты, блядь, монстр, Мик, — холодно хриплю я. — Ты тренировал детей быть, блядь, убийцами, а затем пытался спрятать...

— Если ты пытаешься задеть мои чувства, Кристоф, могу обещать тебе, ты зря тратишь время.

Я пристально смотрю на него.

— Знаешь что? Ты прав. — Мои глаза сужаются. — Всё, связанное с тобой и твоим дерьмом, — пустая трата моего грёбаного времени.

Я разворачиваюсь, дрожа, мои мышцы трепещут, когда руки сжимаются в кулаки. Мне нужно добраться до неё. Мне нужно обнять её и сказать, что я буду защищать её и уничтожу всех, кто имел отношение к тому, что случилось с...

— Вы так хорошо смотритесь вместе.

Я напрягаюсь, мои глаза закрываются. Моя челюсть скрежещет, когда я оглядываюсь на него.

— Удачной жизни, кусок дерьма.

Я выхожу за входную дверь квартиры Гарриет.

— Но как жаль.

Я зажмуриваю глаза, застыв с одной ногой за дверью.

Не надо.

Я знаю, что он пытается забраться ко мне в голову. Я знаю, что это одна из его игр, потому что с Михаилом всегда все грёбаная игра разума.

Но затем я всё равно вступаю в разговор.

— Почему жаль, Мик? — Рычу я, поворачиваясь к нему.

Что-то не так.

У него слишком торжествующий вид. Слишком довольный собой. И слишком готовый позволить мне просто уйти от этого разговора.

— Почему жаль? — Повторяю я.

Михаил медленно вдыхает и выдыхает. Его плечо непринуждённо поднимается, когда он пожимает плечами.

— Мюнхен, два с половиной года назад.

Холодное лезвие скользит вверх по моему позвоночнику.

— Тот «мокрый» заказ, который ты сделал за месяц до того, как тебя послали за Татьяной.