Король-охотник - Джаггер Коул

души, что это неправда, Татьяна. Ты просто знала, что если не поверишь в это, всё было зря. Что ты убила своё собственное счастье и покинула тот остров два года назад ради лжи. И ты два года бежала от этой горькой правды.

Целых два года. Но наконец моё сердце разбивается. Оно просто разлетается на куски, когда крупные, беззвучные слёзы катятся по моим щекам.

— Я сказал тебе, Яна была второй лучшей ученицей, которая у меня когда-либо была. Лучшим был Кристоф. Я знаю его, как если бы он был моим собственным сыном, и он никогда не хотел империю твоей семьи.

Комната кружится. Мой взгляд плывёт.

— А теперь добудь мне то, о чём я просил, Татьяна. Добудь мне мою грёбаную империю, или я сожгу твой мир дотла.

Глава 36

ГАРРИЕТ

Я вываливаюсь наружу, в ночь, задыхаясь от воздуха. Я поворачиваюсь, мчась сквозь ночь, вдыхая раз за разом, пока каждый нерв в моём теле кричит. Каждый синапс в моём мозгу замыкает.

Каждая ложь, в которую я верила, и каждая, которую я продолжала говорить себе, потому что знала, что я зашла слишком далеко, чтобы верить во что-то ещё, обрушиваются на меня, как брошенные ножи. Лезвия царапают мою кожу, разрывают меня на части и сдирают кожу до обнажённых истин, которые ухмыляются мне в ответ.

Кристоф никогда не хотел империю твоей семьи.

Я задыхаюсь от рыданий, когда мчусь по своему кварталу. Я бежала без надобности. Я поверила лжи и покинула единственный рай, который когда-либо знала.

Единственную любовь, которую я когда-либо знала.

Панический крик и удушающее осознание почти невыносимы. Слёзы текут по моим щекам, когда я шатаюсь из квартала в квартал, моё сердце разрывается на куски внутри меня.

А затем волосы на затылке встают дыбом. Это тёмное, могущественное чувство подкрадывается ко мне. Ощущение, что за мной наблюдают.

Что за мной следят.

Что на меня охотятся.

Я вдыхаю воздух, сдерживая рыдание, и сворачиваю на другую улицу. Ощущение усиливается, покалывая на моей коже и сбивая мой пульс. Я шатаюсь к тёмному, несколько сомнительному парку в конце моей улицы.

Возможно, я безумна. Возможно, я всегда была безумна.

Но каким-то образом я знаю.

Я просто знаю.

Я вхожу в парк, мой пульс скачет, а нервы гудят, когда я оставляю освещённый тротуар позади. Шаг за шагом моё сердце бьётся всё быстрее и сильнее, когда тени смыкаются вокруг меня. Пока наконец, примерно в ста шагах по тёмной дорожке, я не останавливаюсь рядом с пустой скамейкой.

И я закрываю глаза.

— Я знаю, что ты здесь.

Мои слова падают в чернильную темноту вокруг меня без эха. Без ответа.

Я прочищаю горло, пытаясь проглотить своё сердце обратно в грудь.

— Я знаю, что ты со мной, прямо сейчас.

Я делаю дрожащий вдох, наполняя лёгкие, прежде чем совершить один из самых больших прыжков веры в моей жизни. Затем я открываю глаза и смотрю глубоко в ночь.

— Я собираюсь бежать.

Воздух неподвижен, и всё, что я слышу — это мои собственные тяжёлые вздохи и мой собственный колотящийся, расплавленный пульс.

— А ты будешь гнаться за мной.

Мои глаза закрываются. Я дрожу.

— Потому что мне нужно, чтобы ты меня поймал.

А затем я бегу. Я поворачиваюсь и просто несусь так быстро, как могу, по едва заметной, опасно неосвещённой дорожке.

Мои мысли кричат в передней части моего сознания, когда я спрашиваю себя о своём рассудке и не веду ли я себя как идиотка. Не сошла ли я с ума. Они кричат мне, чтобы я остановилась, или лучше повернулась и побежала, пока не заперлась в своей маленькой квартирке в подвале, обратно в свой маленький мир новой меня.

За исключением внезапно...

Я слышу это.

Я слышу звук шагов. Хруст обуви по гравию. Звук бега, тяжело топающего по дорожке позади меня.

Несущегося ко мне, как самонаводящаяся ракета.

И всё моё тело взрывается от внезапного прилива адреналина. Я задыхаюсь от крика, ослепительно вырываясь вперёд, когда мои нервы кричат на периферии. Мои лёгкие горят, мои ноги тяжело ступают по дорожке, и каждая клетка моего тела напрягается, будто лезвие застыло в миллиметре от моей кожи.

Я бегу быстрее, чем бежала с тех пор, как при первой погоне в темноте на острове.

Рука ныряет из темноты рядом со мной и хватает меня за горло. И это так внезапно и резко, что мой мозг немеет, а зрение на мгновение чернеет.

А затем врывается реальность.

Рука сжимает меня крепко, сбивая с ног. Я задыхаюсь, кружась в воздухе, прежде чем меня внезапно сильно прижимают к шершавой коре дерева за спиной.

Облака расходятся. Тусклый, голубой лунный свет освещает призрачные линии его точеного лица, тёмные тени во впадинах его щёк.

Смертоносную красоту его ледяных голубых глаз.

Время замирает на полсекунды. А затем внезапно его сильная рука обхватывает моё горло, а его рот врезается в мой.

И мир взрывается.

Это наказывающий поцелуй. Жестокий поцелуй.

Это ядовитое противоядие от бездонной ямы, в которой я тонула два года.

И впервые за два года я наконец ощущаю то чувство, которого жаждала с тех пор, как убежала.

Я чувствую, что меня поймали. Захватили. Взяли в плен.

И это ощущается как дом.

Глава 37

КРИСТОФ

После двух, блядь, лет дело не в том, что я целую её.

Дело в том, что я пожираю её.

Мои губы с силой впиваются в её губы. В движениях наших ртов и переплетении языков сквозит лихорадочная, отчаянная спешка. Я вдыхаю её запах, и всё мое тело каменеет, прижимаясь и вжимаясь в неё, словно стремясь утонуть в ней без остатка. В местах прикосновений кожа будто горит под электрическим разрядом, а пульс грохочет в ушах, как табун диких, безумных лошадей.

Мои руки сжимают её лицо, удерживая его прижатым к моим губам, пока два года сдерживаемой агрессии, гнева, желания, боли, тоски и нужды вырываются наружу. Она цепляется за меня, поскуливая, сжимая мою рубашку в кулаках и покачивая бёдрами навстречу мне.

И этот поцелуй говорит обо всем. Он говорит о том, что теперь она знает: мы оба были лишь пешками. Что нами обоими сыграли, а потом стравили друг с другом. Тот жар, с которым она отвечает на поцелуй, та сокрушительная, отчаянная спешка в удушливых рыданиях, которые она пытается сдержать, отдаваясь мне, — всё это рассказывает историю, для которой