Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

— Ну, уж нет, — практически рычит он. — Дойдём пешком.

С ответом ведьма не спешит, дьявольский огонь вспыхивает в её глазах, отчего Видар окончательно понимает – она его – вчера, сегодня, завтра. Его. Всегда его. Чтобы ни случилось.

— Ты уверен… — её пальцы ловко скользят по рубашке, высвобождая пуговицы из петелек. — Что дойдёшь… — она расстёгивает рубашку, облизывая взглядом каждую татуировку. — В таком виде?

— Только если ты составишь мне компанию, — от его ухмылки она окончательно теряет голову, а в следующую секунду – лиф платья соскальзывает с округлых плеч, оголяя грудь.

— Ты мерзавец и…

Но договорить она не успевает, Видар оставляет несколько горячих поцелуев на родинках в виде Большой Медведицы, а затем прикусывает кожу. На сад падает темнота, оставляя лишь слабое свечение нежных розоватых лепестков черешни и мерцание звёзд на небе.

— Ты уверена? — Видар едва приподнимается, помогая ей разобраться в полах длинной юбки.

Наконец, пальцы оглаживают бёдра: медленно, до мурашек, заставляя Эффи растворяться и тонуть в прикосновениях.

— В том, что ты мерзавец или в том, что… — стон срывается с губ от поцелуя в грудь, а затем ещё и ещё, до бесконечности.

— В том, что ты не пожалеешь об этом, — он прикусывает плечо ведьмы, а потом целует место укуса.

— Я похожа на ту, кто жалеет?

— Только не тогда, когда расстёгиваешь мои брюки.

— Вот и замолчи!

Но Эсфирь не успевает заткнуть его поцелуем, потому что Видар делает это первым. Его руки не блуждают по коже, они оглаживают каждый изгиб, любуются каждым шрамом, ею – поломанной, дефектной ведьмой, что для него была и будет идеальной.

Их отношения всегда ощущались как внезапная жара посреди ледяных ветров, как яркие звёзды на иссиня-чёрном небе. И пусть Видар боялся обычной жизни, он всё также мечтал о ней, почему-то думал – с ней никогда не будет просто.

Он ещё раз оглаживает чуть ли не всю её, перед тем, как ощутить полностью, целиком, перед тем, как понять, что она всегда и навечно его. Видар ловит стон, что переплетается с его дыханием, а затем теряется в блеске её глаз.

— Моя… — он мурлычет это так тихо, словно желая отпечатать на её коже. Только ей кажется, это всегда было там.

Эсфирь укладывает руки на ключицы, выгибаясь в спине. Ощущения взрывами звёзд пульсируют под кожей, каждое его движение служит новым кусочком в памяти, новым воспоминанием, что он обещал ей создать. Она замедляется, крепко прижимаясь к нему всем телом, целуя так, словно желает забрать весь воздух из лёгких.

В этом оказалось столько любви, к которой Видар попросту не привык. Только с некоторых пор он знал: привычки сменяются, вытесняют друг друга, а значит, он приложит все усилия ради неё, ради её любви. И пусть она будет не такой, какой должна быть в привычном понимании для всех, пусть они будут вечно ругаться, а затем громко мириться, пусть не будет лёгкой, в конце концов, от лёгкого он давно отвык, зато будет его. И он будет стеречь её, словно оголодавший зверь. Но всё это будет потом.

Сейчас важно совершенно другое. Её поцелуи, рваное дыхание, стоны и два любящих друг друга сердца в темноте душ Черешневой плантации Пятой Тэрры.

Больше не важно ничего.

17

— Если ты будешь делать вид, что между нами ничего не было – я очень сильно обижусь, — это первое, что говорит Эсфирь, когда они входят в кабинет Паскаля, где должна была состояться встреча со Всадником Войны.

До этого момента ни Видар, ни Эсфирь не обронили ни слова. Он молча помог ей застегнуть платье, надел свой камзол и для пущей теплоты окутал ведьму объятиями. До Замка Льда оба сохраняли учтивую молчаливую атмосферу. Каждый думал о своём. Каждый знал, что произошедшее навсегда изменило их отношения. Если для Эсфирь это был существенный сдвиг, то для Видара – провал. Он боялся даже посмотреть на неё. Боялся увидеть в её разноцветных глазах жалость. Может быть, даже желал замёрзнуть насмерть, пока они шли к замку.

— А что между нами было? — Видар нахально ухмыляется, вешая камзол на спинку стула.

Минутные стрелки настенных часов стремятся к полуночи. С минуты на минуту должен явиться Всадник Войны, чтобы провести их к Альвийскому каньону. В родной дом.

Эсфирь одаривает его возмущённым взглядом, а затем её вниманием овладевает огромная люстра, что так удачно висит прямиком над головой Видара. Эсфирь даже благодарит Паскаля за такую планировку кабинета, где стол находился ближе к панорамному окну, а камин у противоположной стены – получалось, что люстра выгодно висела прямо посередине.

Братец же вряд ли отругает её за очередную выходку? В конце концов, он и сам, наверняка, втайне мечтал прибить Кровавого Короля.

— Куда ты смот…, — Видару не суждено договорить.

Огромная ледяная люстра срывается с потолка, избрав цель. Видар успевает лишь закрыть голову руками и разломать с помощью душ места креплений люстры, чтобы ему не проломило голову. Безумный грохот затопляет кабинет. Осколки разлетаются по белоснежному ковру и тёмному паркету. На звук сбегаются вооружённые солдаты.

Видар медленно опускает руки, осознавая, что только чудо и невыразимая любовь предков Бэримортов к огромным и вычурным вещам спасла ему жизнь. Он смотрит на края люстры, что высотой достигали колен, затем на кожаные туфли, испещрённые осколками, а только потом поднимает разъярённый взгляд на довольную жену.

— Я же сказала, что я очень сильно обижусь, — самодовольная улыбка растекается по лицу ведьмы.

Ощущение, будто бы она, наконец, совершила самую потаённую мечту – с наслаждение окатывает солнечное сплетение.

— Беги, — единственное слово, что говорит Видар.

— Ты это несерьёзно. Несерьёзно же?

— Быстрее.

Интонация, что мурашками вползла под кожу – заставила Эсфирь сначала усмехнуться, а потом подхватить подол платья и сорваться с места, расталкивая замершую от шока стражу.

Видар тут же срывается за ней, не давая ни малейшего шанса на победу в битве. Он не знает, что именно сделает с ней, когда догонит. Хотя, к чему эта ложь? Конечно, знает. Он знает, в какой форме будет принимать извинения: сначала – перед всей знатью, вполне себе обычные, словесные, а затем – личные – за закрытыми дверьми его покоев, да такие, от которых ей станет дурно.

Сейчас его волнует