Нежить - Амара Кальдерини

бы. Мальчик, который так отчаянно хотел любви, что мог прижать к себе самое родное и сжимать до тех пор, пока не был уверен, что оно не вырвется у него из рук. Но я на собственном горьком опыте убедился: если сжимать что-то слишком сильно, оно рассыплется в прах, оставив тебя ни с чем.

Единственное, что достаточно прочно, чтобы выдержать мою хватку, — это королевство. Моя любовь к Летуму — это то, за что я цепляюсь, когда боль становится невыносимой, и хотя я могу быть якорем для магии королевства, мой народ остается моим — опорой, за которую я держусь, несмотря на приливные волны агонии.

Правда о силе Уиллы в том, что она не похожа на другие. Она проистекает из созидания, из первобытной пустоты, которой больше нет, и потому остров неизбежно притягивает ее. Признаться ей в том, что чем больше она овладевает своей магией, тем крепче становится власть острова над ней, пока она не превратится в вечную цепь, привязывающую ее к острову, было бы предательством по отношению к моему королевству. И я скорее умру, чем повторю те же ошибки, что совершил с Венди.

Проклясть свой народ ради женщины, которой я даже не позволил узнать правду о себе.

Я выдохнул сквозь зубы.

— Нет. Я не буду говорить ей, пока не станет слишком поздно, чтобы она могла что-то сделать, чтобы остановить это.

Выражение лица Марины не меняется от моего признания. Она, похоже, не сердится на то, что я манипулирую невинной женщиной, но и не принимает этого. Она только откидывается на спинку стула, изучая меня, пока я не начинаю неловко ерзать под ее взглядом.

«Это для того, чтобы она не смогла покинуть остров? Или чтобы не смогла бросить тебя?»

Этот вопрос обдает меня ледяной водой. Марина обладает удивительной способностью заглядывать мне под кожу, в самые глубины, и я всегда ценил ее склонность к честности, что редкость для короля. Почему же тогда ее вопрос сейчас так злит меня, что мне хочется разбить все чертовы окна в «Лощине феи»?

— Ты когда-нибудь простишь ему то, что он украл твои крылья, Рина? Простишь, что он лишил тебя свободы неба и заточил в грязном аду земли?

Марина не отвечает, но мне это и не нужно. Я слишком хорошо знаю фантомную боль от того, что у тебя что-то украли; каково это — терять часть себя, которая выходит из-под контроля.

— Я буду тем, кто заманил Уиллу в ловушку, украл ее свободу и разрушил ее будущее. Она не сможет покинуть остров, но не сомневайся… Она бросит меня.

Ленты скользят по моей коже, а боль пронзает меня с такой силой, что на мгновение я теряю ориентацию в комнате. — Уилла — опасный и развитый человек. Она не просто бросит меня из-за предательства. Она убьет меня за это, если сможет, — выдавливаю я из себя, когда лицо Марины снова появляется в поле зрения.

Глаза Марины вспыхивают.

«Ты не можешь знать наверняка. Что она способна на это или что она вообще захочет этого».

Ее руки колеблются в воздухе, а на лице отражается глубокая печаль.

«В Уилле есть что-то, что притягивает ее к тебе. Я видела, как она взаимодействует с твоими лентами смерти. После стольких лет боли ты заслуживаешь чего-то хорошего, Нико, пусть даже мимолетно…»

Я отворачиваюсь, прежде чем успеваю осознать поток её слов; прежде чем их правда проникает мне под кожу и погружается в мое мертвое сердце подобно вспышкам света. Моя надежда умерла уже сто лет назад, и я не хочу, чтобы она возродилась — я становлюсь сильнее, когда гниль проникает из разложившегося органа в мою кровь. Если все во мне запятнано черным, еще несколько ужасных поступков вряд ли будут иметь значение.

Марина протягивает ко мне руку, ее ладонь скользит по моему плечу, не касаясь его. Она хочет меня утешить, но это похоже на насмешку.

Я тяжело вздыхаю, собираясь с силами, чтобы еще раз встретиться с ней взглядом, увидеть слезы, блестевшие в ее глазах.

— Не волнуйся, дорогая Рина. Чувство самосохранения и дикая натура Уиллы — это именно то, что меня восхищает в ней. Звезда знает, я буду гораздо больше разочарован, если она оставит меня в живых.

Глава 26

Уилла

К тому времени, как карета высаживает меня у ступеней Лунаэдона, ярость переполняет меня с такой силой, что я уверена, если посмотрю вниз, то увижу, как она обжигающей волной выплескивается из моей груди на сверкающий пол. Я так долго злилась, что стала нечувствительна к жару, но этот гнев — то, как он разливается по моим венам, — совсем другой. Зазубренный. Интимный.

Полуправда Нико — железный кинжал, вонзенный мне в живот, гнойная рана, яд из которой проникает во все остальное, а так не должно быть. Я знала, что у него были свои козни; знала, что он делился только той правдой, которая ему выгодна. Но я по глупости позволила нескольким добрым жестам и сочувствию к его боли затуманить мой разум.

Неужели я действительно так изголодалась по человеческому общению, настолько жалкая, что ухватилась за первого человека, который пролил на меня свет?

Я врываюсь в вестибюль и поднимаюсь по тысячам ступенек в покои Нико, слишком сильно сжимая в кулаке букет цветов. Я упираюсь ногами, готовясь проломить его проклятую дверь, но, к моему удивлению, она исчезает от моего прикосновения.

В гостиной пусто и темно, на дальней стене тускло горит единственный светильник. Дверь за моей спиной закрывается, и я замираю на месте, пока тихая мелодия разносится в тишине. Мое негодование тлеет, как пламя в светильниках, когда я прохожу мимо картин и аккуратного письменного стола к неприметной двери, расположенной справа от переполненных книжных полок.

Эта дверь тоже исчезает от моего прикосновения, открывая небольшой, но великолепный стеклянный атриум. Круглая комната нависает над склоном скалы, а благодаря тому, что инкрустированные стеклянные панели изгибаются над головой, войти в нее — все равно что шагнуть в небо. Черные каменные деревья повторяют изгибы стекла, укрывая комнату плакучими лианами и сверкающими ониксовыми листьями. А в центре за потертым роялем сидит Нико.

Его темные глаза, очищенные от привычного макияжа, лишь на мгновение встречаются с моими, и его взгляд, едва задержавшись, возвращается к клавишам из слоновой кости, где танцуют его обнаженные пальцы. Мелодия одновременно печальна и прекрасна, она проносится по воздуху и оседает глубоко в моей груди — там, где непролитые слезы ждут в темных