Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс

привозит припасы к барьеру. Умолял их забрать ее. Отвезти в столицу, к лекарям. Но они отказали. Сказали, что приказ короля — никого не выпускать.

Он сжимает кулак на одеяле.

— Но один из них… он оказался сговорчивее. Он предложил сделку. Сказал, что может достать «кольцо-пропуск». Артефакт, который позволяет пройти сквозь барьер. Но цена… цена была непомерной.

Версен наконец переводит взгляд на Крома. И в этом взгляде нет извинения, только жесткая, холодная решимость человека, загнанного в угол.

— Он потребовал все ценное, что у меня было.

Версен делает паузу, и его горло содрогается.

— У меня не было золота. Не было фамильных драгоценностей. Все, что здесь представляло ценность… это были припасы. Те самые, что мы копили с Кромом. Еда, меха, редкие травы, инструменты хорошего качества. Я… я отдал ему это. Почти всю «неприкосновенную» часть запасов. Всю свою долю и… — его голос прерывается, — и ту часть, что должна была отойти охотникам. Я даже не мог предположить, что на нас придет эта метель, из-за которой нам бы понадобились неприкосновенные запасы. Я был уверен, что смогу потом все возместить. Для меня в тот момент было главное, чтобы сестра жила…

Я стою, окаменев. Знакомая история, рассказанная Кромом, звучит совершенно иначе.

Это не воровство из жадности. Это отчаянная, безрассудная попытка спасти единственного близкого.

По-человечески понятная и совершенно непростительная с точки зрения того, с кем у тебя договор.

Тишина, последовавшая за признанием графа, разрывается грубым, лающим смехом.

Кром хохочет.

Он смеется зло, с надрывом, запрокинув голову, и этот звук в тихой комнате больного кажется кощунством.

— Браво, Версен! — выплевывает он, резко обрывая смех. — Просто браво! Какая слезливая история! Сестра, болезнь, злой конвоир и благородная жертва! Ты, часом, не у бродячих артистов этому научился?

Он делает шаг к кровати, нависая над графом, как скала.

— Ты можешь не пытаться давить на жалость, аристократ. Со мной это не работает. Ты говоришь, она ушла? Но мои люди, — он тычет себя пальцем в грудь, — лучшие следопыты! И они клянутся своими жизнями: в ту неделю на снегу не было ни единого следа! Ни человеческого, ни звериного! Никто не покидал эту крепость!

— Я знаю, — глухо отвечает Версен.

Он не смотрит на Крома. Его взгляд устремлен в пустоту, а лицо посерело, став похожим на посмертную маску.

— Ты прав, Кром. Никто не ушел.

Кром осекается, не ожидая такого ответа.

— Что?

— Кольцо привезли слишком поздно, — шепчет граф, и каждое слово дается ему с трудом, словно он выплевывает осколки стекла. — Конвоир забрал все, что я взял у вас. Но когда он передал мне артефакт… — Версен судорожно сглатывает, и я вижу, как в уголках его глаз блестит предательская влага. — Элис уже не могла встать. Жар был слишком сильным. Она бредила. Я надел ей кольцо на палец, я умолял ее держаться… но она умерла той же ночью. У меня на руках.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как бьется мое собственное сердце.

Господи…

Меня накрывает волна такой острой, пронзительной жалости, что перехватывает дыхание.

Я смотрю на этого человека — гордого, жесткого, но вижу перед собой лишь убитого горем брата. Он пожертвовал всем — честью, репутацией, жизнями своих людей — ради призрачного шанса спасти единственного родного человека.

И проиграл.

Он остался один, с клеймом предателя и грузом вины, который, наверное, тяжелее любого камня в этой крепости.

Но Крома это не пронимает.

Он смотрит на графа с прежним недоверием, его лицо — полно презрения и недоверия.

— Удобно, — холодно бросает он. — Мертвые не могут подтвердить твои слова, верно? Сестра была, но никто ее не видел. Она умерла, и тело ты, конечно же, спрятал?

— Я похоронил ее в крипте, в закрытой секции! — огрызается Версен, и в его голосе снова просыпается ярость. — Чтобы такие мародеры, как ты, не осквернили ее могилу!

— Слова, — Кром пренебрежительно машет рукой. — Все это — просто слова, Версен. Где доказательства?

Версен смотрит на него с ненавистью. Его грудь тяжело вздымается

— Хочешь доказательства, дикарь? Хорошо.

Он медленно поднимает руку, дрожащую от слабости, и указывет в сторону камина.

— Хелена. Та деревянная шкатулка, открой ее.

Я вздрагиваю, когда он обращается ко мне. Я перевожу взгляд на камин. Там, среди пыльных подсвечников, действительно стоит небольшая, простая шкатулка из темного дерева, без всяких украшений.

Я медленно подхожу к камину. Огонь давно погас, угли подернулись пеплом, но пеплом пахнет до сих пор. Мои пальцы касаются прохладного дерева.

За спиной я чувствую тяжелые взгляды мужчин.

Кром ждет разоблачения лжи. Версен ждет… я не знаю чего. Оправдания?

Я откидываю крышку. Петли тихо скрипят.

Заглядываю внутрь и замираю.

Мои глаза расширяются от изумления, а сердце пропускает удар.

Там, на выцветшем бархате, лежит две вещи.

— Не может быть… — выдыхаю я, не веря своим глазам.

Глава 59

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как дрожат мои пальцы.

В шкатулке лежат всего две вещи.

Первая — тяжелый золотой медальон на тонкой, порванной цепочке.

Я осторожно поддеваю ногтем крышку, и она с тихим щелчком откидывается. Внутри — два крошечных, искусно написанных портрета.

На одном — Версен. Моложе лет на пять, без этой вечной печати горечи на лице, но с тем же гордым взглядом.

А на втором… Девушка. У нее те же глаза, тот же разрез губ, тот же высокий лоб. Но даже художник, рисовавший эту миниатюру, не смог скрыть печать смерти на ее лице.

Бледная, с темными кругами под глазами, хрупкая, как фарфоровая кукла, которую страшно взять в руки. Она смотрит с портрета с какой-то обреченной кротостью. Сестра.

Элис.

У меня сжимается сердце.

Это не просто доказательство существования сестры. Это доказательство любви брата, который хранил ее портрет все эти годы в потертом кулоне.

Я сглатываю ком в горле и беру вторую вещь.

Кольцо.

Массивное, из темного, черненого серебра, с крупным, мутным камнем, внутри которого, кажется, клубится туман. По ободку вьется сложная вязь рун.

Меня словно током бьет.

Я видела это кольцо. Вернее, не конкретно это, но точно такое же.

На пальце Риардана, когда он вез меня сюда.

Я помню, как этот камень вспыхнул, когда мы проезжали сквозь барьер.

Это и есть тот самый пропуск.

Единственный