Спор на любовь - Рия Адри

Удержание сожжено.

А он всё ещё спрашивает.

— Можно, — сказала я.

Он поддержал меня за локоть. Осторожно. Ровно настолько, чтобы я не упала.

— Спасибо, — произнесла я.

— Не за что.

— Есть за что.

Серебряная линия дрогнула. Я заставила себя дышать ровно, хотя каждый вдох отдавался в метке.

— Тогда потом.

— Почему потом?

Он посмотрел наверх, где уже открывался обратный путь.

— Потому что если я сейчас скажу всё, что хочу, ректор запишет это в протокол.

Смех вырвался сам.

Тихий.

Усталый.

Живой.

Демьян смотрел на меня так, будто этот смех был важнее закрытого Сердца.

И мне стало страшно по-новому.

Не из-за клетки.

Из-за того, что свобода не отменяет чувства.

Она делает его настоящим.

Обратный путь открылся серебряной лестницей. Наверху нас ждали голоса, свет, совет, девочки, отчёты, задержание Тарской, разбор Рейдов, отмена старых уставов и очень длинный список последствий.

Демьян отпустил мой локоть сразу, как только я встала крепче.

Я посмотрела на него.

— Идём?

Он чуть наклонил голову.

— После вас, ведьма Сердца.

— Осторожнее с титулами.

— Хорошо. Арина.

Имя прозвучало спокойно.

Без права.

И я пошла первой.

Глава 30. После Сердца

Глава 30. После Сердца

Возвращение наверх оказалось грубее самого спуска. Сердце отпустило нас в зал совета без торжественности: свет вспыхнул, пол дрогнул, и я снова почувствовала под коленями настоящий камень. Над головой гудел купол, вокруг пахло озоном, гарью, лекарскими травами и страхом людей, которые только что увидели собственные архивы без красивых обложек. Мир не стал мягким после спасения. Он стал шумным, требовательным и очень живым.

После Сердца всё было громким.

Когда обратная лестница вывела нас наверх, нижний контур с резким хлопком выбросил Кирсана следом — прямо к краю круга. Он ударился плечом о камень, сел, схватившись за обожжённую руку, и впервые за всё время не сказал ни одного ядовитого слова. Тарскую вынесло в центр печатей, прямо под ректорский посох.

Зал совета встретил нас шумом, светом, криками, запахом озона и горелого металла. Представители родов говорили одновременно, магистры пытались удержать порядок, ректор стоял в центре с посохом, вокруг Тарской уже замыкались печати стражей. Кирсан Рейд сидел на полу у края круга, бледный, с обожжённой рукой и лицом человека, который только что понял: игры старших родов заканчиваются не красивой победой, а болью в костях.

Марьяна первой бросилась ко мне.

— Арина!

Она обняла меня так крепко, что я тихо охнула. Потом сразу отстранилась, испуганно проверяя, не сломала ли что-нибудь полезное.

— Больно?

— Да.

— Прости.

Пауза стала плотной. В ней слышалось больше, чем в сказанных словах.

— Не из-за тебя.

— Всё равно прости.

— Принято.

Кира появилась следом. Кажется, она действительно прибежала из восточной башни без разрешения, потому что за ней спешил магистр Сомов с лицом проигравшего человека.

— Живая? — спросила она.

— Да.

— Сердце закрыла?

Слова прозвучали ровно, но после них пространство будто сузилось. Я почувствовала это кожей и заставила себя стоять спокойно.

— Да.

— Тарскую взяли?

— Да.

— Можно я теперь сяду?

И она села прямо на край каменного круга.

Ника уже была рядом, с лекарской сумкой и тем самым выражением, после которого разумные люди сами протягивают руку. Я протянула. Она осмотрела метку, побледнела, ничего не сказала и начала накладывать лечебный контур. Очень профессионально. Очень страшно.

Сольвей вошла с Рябинкой на плече. Растение выглядело обгоревшим, но гордым. Два листа почернели, зато новые крошечные побеги уже тянулись к свету. Лада держалась за Иветту. Таисия смотрела на меня спокойно, словно всё это уже видела и просто ждала, когда остальные догонят.

Демьян стоял в стороне.

Не подходил.

Я заметила это сразу.

Он тоже едва держался на ногах. Без браслета, с изменённым родовым знаком, с обожжённой рукой и лицом, на котором усталость прорезалась только сейчас, когда бой закончился. Но даже в этом состоянии он держал дистанцию, словно договор всё ещё лежал между нами на столе.

И это было правильно.

Нет.

И это было правильно.

Госпожа Тарская молчала.

Её мантия была порвана у плеча, родовая цепь исчезла, волосы выбились из строгого узла. Но глаза оставались холодными. Она не выглядела сломленной. Люди вроде неё редко ломаются красиво. Они просто начинают ждать следующую возможность.

Ректор подошёл к ней.

— Род Тарских отстраняется от архивов Грозового Предела до решения императорского суда. Вы задержаны по обвинению в активации Чистого Шторма, угрозе студентам, незаконном удержании архивных печатей и попытке запустить нижний контур.

— Вы не понимаете, что сделали, — сказала она.

— Понимаю лучше, чем утром.

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

— Без удержания Сердце станет зависеть от капризов ведьм.

Я устала.

Очень.

Но это стоило сказать самой.

— От согласия, госпожа Тарская. Сложное слово. Не такое удобное, как “каприз”.

Она посмотрела на меня.

— Вы думаете, победили?

— Нет. Думаю, сегодня мы перестали проигрывать по вашим правилам.

Её увели.

Кирсан поднял голову, когда стражи прошли мимо него. Тарская даже не посмотрела в его сторону. Вот так рушатся союзы, построенные на использовании: без прощаний, без благодарности, без взгляда.

Старший Рейд стоял у стола совета с серым лицом.

— Рейды снимут остатки нижних замков, — сказал он ректору. — Под наблюдением регистра.

— Сегодня, — ответил Громов.

— Это требует подготовки.

Несколько мгновений никто не спешил продолжать. Я использовала эту короткую паузу, чтобы собрать мысли и не дать раздражению выйти в голос.

— Сегодня.

Старший Рейд сжал губы.

— Да.

Кирсан усмехнулся с пола.

— Видите, отец, ведьмы полезны. С ними род сразу учится быстрым решениям.

— Молчи, — сказал старший Рейд.

— С удовольствием. Рука горит.

Я посмотрела на Кирсана.

Он поймал мой взгляд.

— Не жди красивого раскаяния, Вельская.

— Уже говорили.

— Я всё ещё мерзавец.

Воздух между нами стал острее. Я выпрямилась, возвращая себе ту самую вежливость, которая иногда спасала лучше щита.

— Заметно.

— Но замки сниму.

— Хорошо.

— И пари… — он поморщился, будто слово стало неприятнее ожога. — Пари сгорело?

Марьяна резко подняла журнал.

— Запись: после принятия нового договора все пункты пари признаны ничтожными, так как строились на давлении, угрозе группе и старых механизмах удержания.

Кирсан кивнул.

— Справедливо.