Спор на любовь - Рия Адри

— Я всё ещё буду хотеть, — сказал он.

— Держать?

— Защищать так, как умею.

Я слегка повернула запястье, пряча дрожь пальцев в складках рукава. Голос должен был остаться ровным, даже если внутри всё спорило с этим требованием.

— Тогда учитесь иначе.

Он повернул ко мне лицо.

— Буду.

Простое слово.

Слишком тяжёлое для обещания, слишком честное для красивой фразы.

Я кивнула.

— Хорошо.

— Арина.

Снова имя.

Теперь уже без метки, без системы, без приказа.

Только он.

— Да?

— Можно я провожу тебя до башни?

Я посмотрела на него долго.

Потом на девочек, которые стояли дальше и старательно делали вид, что не слушают всем телом.

Потом на собственное запястье.

Метка молчала.

Решение было моим.

— Можно, — сказала я. — До двери. Не внутрь.

Его ответный кивок был коротким, но я заметила, как он принял границу без малейшего спора. Коридор за общим залом тянулся к восточной башне длинной тёмной лентой, за окнами снег мешался с остатками грозы, а впереди шли мои девочки, нарочно медленно и нарочно громко обсуждая чай. Я впервые за день позволила себе идти рядом с Демьяном без ощущения, что каждый шаг уже записан чужой рукой.

Он кивнул.

— До двери.

Мы пошли рядом.

Не как личная пара.

Не как пари.

Не как защита, которую мне навязали.

Просто рядом.

И этого на сегодня было достаточно.

Эпилог. Сама

Эпилог. Сама

Три месяца — странный срок. Достаточный, чтобы заменить разбитые зеркала, подписать новые правила и научить служащих не вздрагивать при слове “ведьминский допуск”. Недостаточный, чтобы все перестали оглядываться на восточную башню, когда над куполом гремела гроза. Грозовой Предел менялся не сразу. Камень вообще меняется медленно. Люди — ещё медленнее. Но изменения уже были видны в мелочах, а мелочи я уважала куда больше громких обещаний.

Через три месяца Грозовой Предел всё ещё выглядел угрюмым.

С этим, похоже, уже ничего нельзя было сделать.

Скала под академией стояла чёрная, мосты всё так же дрожали под ветром, купол собирал молнии по вечерам, а центральная башня смотрела на мир с таким видом, будто лично проверяла дисциплину облаков. Но теперь в этом мрачном величии появилось что-то живое.

На восточной башне висели зелёные ведьминские фонари.

Сольвей добилась разрешения высадить у входа ряд грозовых рябин, и Рябинка, ставшая после истории с Сердцем почётной героиней группы, каждый день проверяла молодые деревца как строгая старшая родственница. Кира открыла факультатив по безопасному обращению с алхимическими реакциями, хотя слово “безопасному” в её исполнении иногда вызывало у магистра Сомова нервный тик. Ника помогала в лечебном крыле и уже трижды поставила на место боевых адептов, которые считали, что перевязка крепче держится, если не признавать боль. Иветта заново настроила зеркала башни: теперь каждое отражение сначала спрашивало разрешение. Марьяна стала хранительницей журнала восточной башни и обращалась с ним так гордо, будто это был королевский архив.

Таисия однажды сказала:

— Теперь птицы клюют только хлеб.

После этого все решили, что это хорошее предсказание.

Я сидела в библиотечной нише восточной башни и проверяла новый договор связок для учебной программы. За окном шёл снег. Не сильный, мягкий, густой. Он ложился на карнизы, на мосты, на крыши, на новые зелёные фонари. Академия стала тише под снегом. Даже гроза за куполом казалась далёкой.

На моём запястье остался серебряный круг.

Чёрный ворон внутри него тоже остался, но стал маленьким, тонким, больше похожим на знак пройденной дороги, чем на метку. Магистр Торн говорил, что со временем он может исчезнуть. Ника — что кожа восстановится. Марьяна — что если не исчезнет, мы внесём его в список “вещей, которые Арина победила, но они решили остаться для эстетики”.

Я пока не решила, хочу ли, чтобы он исчез.

Сложный вопрос.

Не все шрамы про боль. Некоторые — про границу, которую удалось удержать.

В дверь постучали.

Три раза.

Спокойно.

Я подняла глаза.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Демьян.

Без родового браслета.

Он больше не носил его каждый день. Браслет лежал в регистре как часть нового договора и выдавался только для общих защитных работ под двойной печатью. Старший маршрут Воронов изменился. В академии до сих пор не знали, как его правильно называть. Торн предлагал “свободный проводник”. Кира — “наконец-то нормальная дверь”. Демьян оба варианта ненавидел, но второй сильнее.

На нём была чёрная форма, как обычно без лишних украшений, только серебряный знак нового договора на воротнике: ворон в круге и ведьминская линия рядом. Волосы слегка намокли от снега, на плечах плаща лежали белые хлопья. Он остановился у порога и не вошёл сразу.

— Можно?

Я посмотрела на него поверх договора.

— Это библиотечная ниша экспериментальной группы. По правилам вход возможен с разрешения старосты.

— Я спросил.

— Заметила.

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

— И?

— Можно.

Он вошёл в танцевальный круг так, будто вступал на боевую площадку, где главным оружием была точность. Ладонь на моей руке держалась ровно, пальцы не сжимали сильнее нужного, шаги попадали в музыку без показной лёгкости. Вокруг нас двигались пары, звенели подвесные светильники, за окнами падал снег, и весь зал видел простую вещь, которую раньше здесь не считали важной: мужчина спросил, женщина ответила, и только после этого начался танец.

Он вошёл.

Не торопясь. Закрыл дверь, но не до конца — оставил щель, как делал теперь всегда, если мы находились одни. Первые недели это выглядело так нарочито, что Марьяна едва не плакала от умиления и смеха. Потом я привыкла. Потом он однажды спросил, можно ли закрыть дверь, потому что в коридоре Кира громко объясняла кому-то про взрывную этику, и я разрешила.

Маленькие вещи.

Очень важные.

Демьян положил на стол папку.

— Протокол снятия нижних замков Рейдов.

— Уже подписали?

— Да.

Он даже не повысил голоса. От этого сказанное ощущалось опаснее, чем если бы он сорвался.

— Кирсан?

— Дал показания.

Я подняла глаза.

— Добровольно?

Демьян посмотрел на меня с лёгкой тенью усмешки.

— После того как ты прислала ему перечень юридических последствий молчания? Да. Очень добровольно.

— Прекрасно.

— Он просил передать, что ты страшнее Сердца.

Ника придвинулась ближе с лекарской тревогой на лице. От этой