Спор на любовь - Рия Адри

Этого на сегодня хватит.

Музыка началась мягко. Сначала — общий академический танец, где пары выстраивались в две линии. Старшие адепты приглашали девушек осторожнее, чем обычно приглашали друг друга на дуэль. Некоторым явно требовалась отдельная инструкция: “ведьма — это человек, руку не дёргать, согласие спрашивать словами”. Зато старались.

Левен Орс подошёл к Нике и вежливо спросил, можно ли пригласить её на первый круг. Ника покраснела, но согласилась. Кира увидела это, подняла брови и тут же оказалась приглашена магистром Сомовым, который, кажется, сделал это только для того, чтобы не дать ей комментировать. Сольвей пошла танцевать с артефактором, который предварительно спросил разрешение у Рябинки. Рябинка позволила. Очень царственно.

Марьяна осталась рядом со мной.

— Он смотрит, — сказала она, не поворачивая головы.

— Кто?

— Арина.

Снег за окнами падал мягко, а зал ждал так явно, будто каждый присутствующий вдруг вспомнил, что согласие тоже можно услышать.

— Я уточнила для приличия.

— Приличие оценило и отошло.

Я не стала смотреть сразу.

Очень хотелось.

Поэтому подождала несколько секунд, поправила край рукава, положила ладонь на спинку стула и только потом повернула голову.

Демьян стоял у противоположной стороны зала.

В чёрной форме с серебряным знаком нового договора на воротнике. Без родового браслета. Волосы убраны назад, лицо спокойное, плечи прямые. Вокруг него всё ещё оставалось свободное пространство — старая привычка зала. Но теперь это пространство не казалось захваченным. Скорее люди сами не знали, как вести себя рядом с Вороном, который публично признал вину, отказался от удержания и всё равно остался самым опасным мужчиной курса.

Он смотрел на меня.

Не скрывал.

Я почувствовала, как лицо теплеет.

Марьяна тихо сказала:

— Дыши.

— Дышу.

— Хорошо. Потому что сейчас весь зал вспомнит, что у него есть глаза.

Демьян пошёл через зал.

Музыка продолжалась, пары двигались, светильники дрожали под куполом, снег за окнами становился гуще. Но я знала: многие уже заметили. Разговоры стали тише. Несколько адептов повернули головы. Кирсан у колонны скрестил руки на груди и усмехнулся одним уголком губ.

Демьян остановился передо мной.

На правильном расстоянии.

Не слишком близко.

Не так далеко, чтобы это выглядело холодно.

И я вдруг вспомнила нижнюю станцию, первый день, его предложение подняться через его маршрут. Тогда он говорил так, будто мой отказ был интересной задачей. Сейчас передо мной стоял тот же человек — холодный, опасный, гордый. Но между тем Демьяном и этим лежали Сердце, старый круг, сгоревшее удержание, публичное признание и три месяца, в течение которых он учился спрашивать даже тогда, когда ему хотелось решать.

Он слегка склонил голову.

— Арина Вельская, можно пригласить вас на танец?

Зал услышал.

Конечно, услышал.

Даже музыка будто стала тише, хотя музыканты играли ровно. Я чувствовала, как смотрят адепты, магистры, девочки, ректор, старшие рода. Все ждали. Не приказа. Не объявления. Не того, что система скажет за меня.

Моего ответа.

Я могла отказать.

И зал это знал.

Демьян тоже.

Вот почему вопрос стал настоящим.

Я посмотрела на его протянутую руку.

Большая, сильная, с тонким шрамом у запястья, где когда-то горел родовой знак удержания. Сейчас там был только обновлённый ворон в серебряном круге. Знак шторма без крючьев.

Я положила свою ладонь в его.

Сама.

— Можно.

Он вошёл в танцевальный круг так, будто вступал на боевую площадку, где главным оружием была точность. Ладонь на моей руке держалась ровно, пальцы не сжимали сильнее нужного, шаги попадали в музыку без показной лёгкости. Вокруг нас двигались пары, звенели подвесные светильники, за окнами падал снег, и весь зал видел простую вещь, которую раньше здесь не считали важной: мужчина спросил, женщина ответила, и только после этого начался танец.

Он не сжал пальцы сразу.

Дождался, пока я сама устрою руку в его ладони.

Только потом повёл меня в круг.

Музыка раскрылась шире. Первый шаг оказался лёгким, хотя я боялась, что ноги снова вспомнят все драматические события нашей общей биографии и решат предать меня при свидетелях. Но Демьян вёл спокойно. Уверенно. Не тянул. Не разворачивал резче, чем нужно. Его ладонь лежала на моей спине поверх ткани платья, ровно, осторожно, с таким контролем, что я без труда чувствовала: он помнит каждую границу.

— Ты напряжена, — сказал он тихо.

— В зале много зрителей.

— Хочешь остановиться?

Я подняла глаза.

Он спросил серьёзно.

Без обиды.

Без вызова.

— Нет.

— Хорошо.

— Но если я наступлю вам на ногу, прошу не считать это нападением на старший шторм.

Снег за окнами падал мягко, а зал ждал так явно, будто каждый присутствующий вдруг вспомнил, что согласие тоже можно услышать.

— Старшего шторма больше нет.

— Тогда на свободный шторм.

— Ему будет приятно.

Я едва не сбилась с шага.

— Вам приятно, когда вам наступают на ногу?

— Нет. Но если это сделаешь ты, я сочту это формой внимания.

— У вас странные представления о внимании.

Слова прозвучали ровно, но после них пространство будто сузилось. Я почувствовала это кожей и заставила себя стоять спокойно.

— Я учусь.

— Медленно.

— Стабильно.

Я улыбнулась.

Он увидел.

И его взгляд изменился.

Стал тем самым, от которого в груди становилось теплее и тревожнее сразу. Слишком прямым. Слишком внимательным. Но теперь в нём не было прежнего права. Только желание. Сдержанное, опасное, живое.

Мы двигались по кругу. Мимо столов, светильников, зимних ветвей, мимо старших адептов, которые теперь уже не скрывали интереса. Я видела Марьяну, сияющую от восторга так, будто это она лично поставила финальную печать на судьбе. Видела Киру, которая демонстративно держала руки на виду, чтобы все знали: сегодня она никого не взрывает из уважения к моменту. Видела Нику рядом с Левеном, светлую и смущённую. Видела ректора, стоящего у возвышения с редким спокойствием на лице.

И видела Кирсана.

Он смотрел на нас без улыбки.

Потом поднял бокал в коротком, едва заметном жесте.

Не дружба.

Не мир.

Признание проигрыша.

Я приняла это как есть.

— Он смотрит, — сказал Демьян.

— Кирсан?

— Да.

Демьян молчал на долю секунды дольше, чем требовалось. Серые глаза потемнели, и я поняла: ответ он уже просчитал.

— Ревнует?

— Нет. Считает.

— А вы?

Он перевёл взгляд на меня.

— Ревную.

Честно.

Без оправдания.

Я почувствовала, как пальцы дрогнули в его руке.

— Это проблема?

— Если я сделаю это твоей проблемой.

— И?

Пауза стала плотной. В ней