Спор на любовь - Рия Адри

— Это комплимент?

— От него — да.

Кирсан после совета лишился права проводника, получил год отстранения от полигонов, родовое взыскание и обязанность участвовать в снятии нижних замков. Красивого раскаяния он так и не выдал. Зато работал. Молча, зло, с редкими ядовитыми комментариями. Я решила, что на первом этапе этого достаточно.

Тарскую ждал императорский суд.

Чистый Шторм вычищали из архивов и родовых каналов. Оказалось, тайных людей много, но большинство из них были смелыми только до первой открытой печати. Когда Марьяна зачитывала их переписку речевой правдой, половина старшего совета выглядела так, будто мечтала провалиться в нижний контур без всякой магии.

— Как Сердце? — спросил Демьян.

— Ровно. Сегодня утром линия держалась без дрожи.

— Боль?

Пауза стала плотной. В ней слышалось больше, чем в сказанных словах.

— Нет.

Он кивнул.

Сдержанно.

Но я уже научилась читать его сдержанность. После каждого моего “не болит” у него немного отпускало плечи. Раньше он бы спросил ещё трижды и, получив раздражение, решил бы проверить сам. Теперь просто кивал.

Учился.

И я тоже.

— Ты идёшь на зимний вечер? — спросил он.

Я опустила перо.

Вот оно.

Зимний вечер заменил бал основателя, который отменили из-за расследования. Администрация решила, что академии нужен “ритуал обновления традиций”. Перевод с официального: все нервные, давайте красиво встанем под музыку и сделаем вид, что контролируем ситуацию.

— Иду, — сказала я.

— С группой?

— Сначала да.

Пальцы крепче легли на край рукава. Я удержала лицо спокойным, хотя внутри всё уже собиралось в тугой узел.

— Потом?

Я посмотрела на него.

Он стоял у стола, руки за спиной, лицо спокойное. Вопрос прозвучал ровно. Но в глазах было напряжение.

Демьян Ворон мог не бояться нижнего контура, совета и родовых печатей. А вот спросить девушку о танце — это, видимо, отдельный вид испытания.

Справедливость всё же существует.

— Вы приглашаете меня?

— Да.

— На один танец?

Пальцы крепче легли на край рукава. Я удержала лицо спокойным, хотя внутри всё уже собиралось в тугой узел.

— На первый, который ты захочешь отдать мне.

Очень хороший ответ.

Опасно хороший.

Я почувствовала, как тепло поднялось к лицу.

— Тогда да.

Он сделал короткий вдох.

— Спасибо.

— Только без объявлений системы.

— Я договорился с Торном. Если зал заговорит, он лично его заглушит.

Кира напряглась первой. Я почувствовала это даже без взгляда и чуть повернула голову, напоминая ей: сейчас не время для огня.

— Надёжно.

— Кира предложила взорвать музыкальный контур на всякий случай.

— Отклонено?

— Сомов плакал глазами, но отклонил.

Я рассмеялась.

Демьян смотрел на меня так, как смотрел иногда после Сердца: будто запоминает не как реакцию, а как подарок, который не имеет права требовать.

Потом он протянул руку.

Не ко мне.

К открытой двери.

— Проводить тебя до общего зала?

Я встала, собрала бумаги, убрала шпильку в волосы. Серебряная, та самая. Я всё ещё носила её. Не как якорь для него. Как напоминание себе: я могу дать сигнал, а могу не дать.

У двери я остановилась.

Посмотрела на щель.

Потом на Демьяна.

— Закройте.

Он не двинулся.

— Уверена?

— Да.

— Арина.

Я слегка повернула запястье, пряча дрожь пальцев в складках рукава. Голос должен был остаться ровным, даже если внутри всё спорило с этим требованием.

— Я сама сказала.

Он медленно закрыл дверь.

Тишина в библиотечной нише стала мягкой. Снег за окном падал гуще. На столе лежали договоры, протоколы, новые правила академии, а между нами стояло всё, что ещё нужно было проговорить. Не за один вечер. Не одним красивым жестом.

Но теперь время было наше.

Демьян подошёл ближе.

Остановился.

— Можно?

Я знала, о чём он спрашивает.

Не о двери.

Сердце ударило где-то глубоко под академией ровно и спокойно.

Я подняла руку и сама положила ладонь ему на грудь, поверх чёрной формы, туда, где под тканью бился его шторм.

— Можно.

Он вошёл в танцевальный круг так, будто вступал на боевую площадку, где главным оружием была точность. Ладонь на моей руке держалась ровно, пальцы не сжимали сильнее нужного, шаги попадали в музыку без показной лёгкости. Вокруг нас двигались пары, звенели подвесные светильники, за окнами падал снег, и весь зал видел простую вещь, которую раньше здесь не считали важной: мужчина спросил, женщина ответила, и только после этого начался танец.

Он поцеловал меня осторожно.

Да, именно осторожно.

Демьян Ворон, который умел ломать родовые печати, сжигать удержание и заставлять целые коридоры замолкать одним взглядом, целовал так, будто любое лишнее движение может стать нарушением границы. И от этого по коже прошла дрожь — уже не от страха, не от метки, не от Сердца.

От выбора.

Моего.

Когда он отстранился, я не сразу открыла глаза.

— Всё в порядке? — спросил он низко.

Я улыбнулась.

— Да.

— Честно?

— Честно.

Он коснулся моих пальцев.

Не взял.

Ждал.

Я сама переплела наши руки.

За окном падал снег. Внизу, под скалой, ровно билось Сердце. В восточной башне мои девочки наверняка уже спорили, почему я задержалась и стоит ли Кире идти проверять дверь. Впереди были совет, занятия, новые правила, зимний вечер и много трудных разговоров.

Но сейчас я стояла в закрытой комнате с Демьяном Вороном.

И дверь закрыла сама.

Не потому что меня привели.

Не потому что вынудили.

Не потому что кто-то поставил на мою волю.

Я пришла сама.

И на этот раз это было моё.

Дополнительный эпилог. Зимний вечер

Дополнительный эпилог. Зимний вечер

Вечером восточная башня была похожа на раскрытую шкатулку с очень разными драгоценностями и одним взрывоопасным отделением. На креслах лежали платья, на столе — шпильки, ленты, перчатки и запрещённые Кирины шарики, у камина сохли после снега сапожки, а Рябинка с подоконника внимательно следила, чтобы никто не трогал её праздничную зелёную ленточку. За дверями башни шумела академия, готовясь к первому зимнему вечеру после нового договора. Внутри мы готовились к нему как к испытанию, только с причёсками.

Зимний вечер в Грозовом Пределе начался с того, что Кира попыталась пронести в торжественный зал три алхимических шарика.

— Это не оружие, — сказала она, стоя посреди нашей гостиной в восточной башне с таким видом, будто её несправедливо обвиняют в преступлении против эстетики.

Я посмотрела на неё через