Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

— Всегда? — переспросил он, на мгновение отводя взгляд куда-то за моё плечо.

— Всегда злой, вечно недовольный, — уверенно сказала я, хотя в глубине души понимала, что это не совсем правда. Бывали моменты...

— Он часто следит за тобой после работы? — осторожно спросил Денис, продолжая смотреть мне за спину с каким-то странным выражением лица.

Я сделала большой глоток воды, пытаясь собраться с мыслями:

— Он звонил мне ночью. На Пасху, когда я была у родителей. Даже на Новый год, представляешь? В два часа ночи!

Бровь Дениса медленно, удивлённо поползла вверх.

— Твой начальник часто приходит посмотреть на твои свидания? — перебил он, и в его голосе промелькнула нотка насмешки.

Я перестала дышать. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

Я медленно, очень медленно повернулась на стуле.

Мои глаза сразу нашли его в толпе посетителей.

У барной стойки, облокотившись на полированное дерево, стоял Михаил Сергеевич Громов. Высокий, напряжённый, с широкими плечами и бокалом тёмного алкоголя в крупной руке. Его длинные пальцы сжимали стекло слишком сильно, костяшки побелели, а взгляд был неотрывно прикован к нашему столику. К нам с Денисом.

К нам двоим.

Я прищурилась, сглотнула комок в горле и решительно отвернулась обратно.

Я была на свидании с Денисом. Не с кем-то ещё. Не с ним. Точка.

— Я… я думаю, тебе всё-таки лучше подойти к нему, — пробормотал Денис, заметно побледнев и нервно теребя край салфетки. — Честно говоря, мне страшновато.

— Ты уверен? — удивлённо спросила я. — Мы можем просто проигнорировать его.

Он энергично закивал, явно желая избавиться от моего присутствия:

— Да-да, иди. Пожалуйста.

Я поднялась из-за стола, расправила плечи, одёрнула платье и медленно направилась к Михаилу Сергеевичу. Каблуки отбивали по дорогой мраморной плитке чёткий, размеренный, почти хищный ритм. Я чувствовала, как посетители провожают меня взглядами.

Больше всего в Михаиле Сергеевиче Громове меня бесило то, что даже в состоянии ярости он оставался безупречно, раздражающе красивым. Его холодная злость делала взгляд пронзительно-синим, стальным, а черты лица — ещё резче и благороднее. Словно античная статуя разгневанного бога.

Его тело было напряжено, как струна, и рука с бокалом дрожала от сдерживаемых эмоций.

Белоснежная рубашка плотно облегала широкие плечи, поверх неё — безукоризненно сшитый чёрный пиджак от какого-нибудь итальянского кутюрье.

Я остановилась ровно в метре от него, скрестив руки на груди.

— Что вы здесь делаете? — резко спросила я, стараясь говорить громко и чётко.

Тишина. Долгая, неприятная тишина.

Он медленно поставил стакан на барную стойку, прежде чем снова провести рукой по взъерошенным чёрным волосам. Казалось, за сегодняшний вечер он проделывал это нервное движение уже сотню раз. Волосы торчали в разные стороны, придавая ему какой-то растрёпанный, отчаянный вид.

— Михаил Сергеевич, — процедила я сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая вулкан ярости внутри. — Я задала вам вопрос. Что вы здесь делаете?

Уголок его губы дёрнулся в кривой, почти издевательской усмешке.

— Это мой ресторан, Екатерина Петровна. Или я ошибаюсь? — голос прозвучал ледяным и насмешливым. — Я имею полное право находиться в собственном заведении.

Из груди вырвался раздражённый, почти животный вздох. Никогда в жизни мне так не хотелось топнуть ногой и закатить настоящую истерику, как именно сейчас.

— А вы как думаете, зачем я здесь, Екатерина Петровна? — глухо, с угрозой бросил он сквозь стиснутые зубы, наклоняясь ко мне.

Я не ответила сразу. Моё внимание предательски было приковано к его губам — вечно напряжённым, поджатым, с этой привычной раздражающей складкой в уголке рта.

Эти самые губы были на моих всего несколько часов назад, в лифте. Эти губы заявляли на меня свои права, беспощадно лишая разума и здравого смысла. Из-за них мне тогда казалось, будто я попала в параллельный мир пряников и радуг, где существует только чистое, всепоглощающее, оглушающее наслаждение.

— Не знаю, — наконец тихо сказала я, и голос предательски дрогнул. Сильнее ничего из себя выжать просто не смогла.

Громов смотрел не совсем мне в лицо, что было ему совершенно не свойственно. Его тёмные глаза беспокойно метались между моими губами и маленьким чёрным платьем, обтягивающим фигуру.

Жилистая ладонь нервно прошлась по щетине на подбородке, и он глухо, зло выругался:

— Чёрт побери.

Я удивлённо наклонила голову набок:

— Что?

— Это платье — это полное, абсолютное безумие, — почти рявкнул он, не отрывая напряжённого взгляда от ткани. — Вас надо запереть где-нибудь в башне, как принцессу, чтобы никто больше не видел. Никто. Никогда.

Закатив глаза и усмехнувшись, я демонстративно медленно крутанулась на месте, позволяя лёгкому подолу задраться ещё выше по бедру.

— Не нравится, Михаил Сергеевич? — протянула я сладким голоском.

Из его широкой груди вырвался какой-то сдавленный, почти болезненный звук.

— Нет. Категорически не нравится. Ненавижу это платье.

— Какая жалость, — язвительно, с наслаждением протянула я. — Не хотите смотреть — уходите. Дверь вон там.

— Нет, — коротко прорычал он, сжав кулаки.

— Я на свидании, и это вас абсолютно не касается, — начала я холодно.

— Не испытывайте моё терпение, Екатерина Петровна, — резко перебил он, ткнув в меня длинным пальцем. Челюсть ходила ходуном от едва сдерживаемых эмоций. — Не стоит недооценивать, на что я готов пойти, если дело касается вас. Понятно?

Моё собственное терпение тоже было на пределе, на самом исходе.

Если он думал, что я так легко забыла все те жестокие, обидные слова, которые он швырнул мне сегодня в лицо, обвиняя в краже и предательстве, то он очень сильно ошибался.

— Я больше не ваша забота, Михаил Сергеевич, — холодно усмехнулась я, наслаждаясь моментом. — Я уволилась. Так что можете расслабиться.

Его длинные пальцы так сжали хрустальный стакан, что вены на руке вздулись и потемнели ещё сильнее, а костяшки побелели.

Я шумно, демонстративно вдохнула:

— Я не хочу больше заходить в ваше проклятое здание. Не хочу с вами разговаривать, работать и уж тем более — видеть вас. Вообще никогда.

Стакан внезапно разлетелся вдребезги в его руке. Острые осколки со звоном рассыпались по полированному полу, привлекая внимание всех посетителей. Кто-то охнул.

Мои глаза расширились от неожиданности, но никакой жалости к его окровавленной руке почему-то не возникло — злость и обида были намного сильнее.

Лицо Громова осталось абсолютно каменным, будто высеченным из гранита, но в глазах бушевала настоящая, разрушительная