Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1 - Селина Катрин

Я смотрела на него, абсолютно не понимая, что происходит. Это скрытая угроза? Он догадался о том, что у меня есть скальпель?! Нет, если бы догадался, то уже бы отнял… Не дури, Эстери, не выдай себя! Он считает тебя беззащитной и безоружной. Тогда почему Леи всё ещё нет? О чём он говорит?

Я сглотнула. Мои лёгкие сжались, будто кто-то выключил подачу кислорода.

— Зерракс…

— Хавьер, моя драгоценнейшая. Обращайся по имени. Ты теперь тоже Зерракс, привыкай.

— Хавьер, я не понимаю, о чём ты сейчас говоришь. Ты мне угрожаешь? Где Лея?

Собственный голос прозвучал отвратительно — как мел по стеклу, но, вопреки всему, Кракен вновь расхохотался.

— Сделай южную стену прозрачной, — приказал он, не поворачивая головы к миттарке.

Регистраторша отмерла и принялась колдовать над панелью у входной двери в зал бракосочетания. Несколько пассов — и глухая стена, выполненная, как я думала, из пентапластмассы, вдруг начала терять цвет и становиться прозрачной.

Я вздрогнула.

Медленно, как рентгеновский снимок, проступала реальность. За стеной полыхал ад. Флаеры горели, как свечи в вакууме. Дождь хлестал по раскалённым обломкам, но не мог затушить огонь — тот жрал улицу с упрямством голодного зверя. Где-то вдалеке мелькали вспышки — оружейные, плазменные, бело-синие и красно-зелёные. Громилы Кракена сражались с цваргами…

— Тебе не кажется, что дождь сегодня особенно громкий? — лениво поинтересовался Хавьер, и только теперь я поняла, что он всё это время знал.

Моё сердце, казалось, оступилось и пропустило удар. Потом ещё один. Я сделала шаг ближе к прозрачной стене, вжалась в неё, будто могла увидеть, выхватить хоть один силуэт, хоть одну фигуру — маленькую, подвижную, с упрямым взглядом и малиновыми веснушками.

Но её не было.

Ни Леи, ни Матильды, ни…

— Где она?! — выкрикнула я, разворачиваясь к Хавьеру.

Скальпель ощущался под ремнём сквозь ткань импровизированного платья — острый и надёжный. Мой последний шанс.

Кракен обернулся, всё такой же спокойный, с этой проклятой тенью усмешки на губах. В его глазах отражался огонь за стеклом — словно он не наблюдал за катастрофой, а любовался ею, как художник своей картиной.

— Я не угрожаю, Эстери, — произнёс он с фальшиво-ласковой интонацией. — Я просто напоминаю, как устроен мой мир. Здесь нет места соперникам на мою женщину. Я их устраняю. Всегда.

Я шагнула вперёд, ощущая, как бешено бьётся сердце, как дрожит каждая мышца, но не от страха — от ярости.

— Что происходит?! — спросила я, но голос уже сорвался на сдавленный хрип. Какая-то часть мозга всё уже поняла. Просто не хотела верить.

— Что происходит? — протянул он, поигрывая тембром, как ребёнок — опасной игрушкой. — О, Эстери… Я бы не стал тем, кем являюсь, если бы на каждый запасной план у меня не было ещё одного запасного. Понимаешь? Одного плана недостаточно. Потому я перенёс наше бракосочетание на два часа раньше, а потом… потом мне стало скучно. И я решил сыграть в игру. К этому зданию должно было подъехать три одинаковых флаера. В одном — Лея с нянькой. В двух других — взрывчатка.

Адреналин резал вены изнутри — не как топливо, а как кислота.

— Конечно. Если кто-то захочет забрать эту девочку силой, он пожалеет. — Хавьер демонстративно безразлично пожал плечами, будто речь шла о дождевых червях после непогоды, а затем внезапно поднёс коммуникатор к губам и буднично отдал приказ: — Думаю, цваргов уже прибежало достаточно. Взрывайте.

И с невозмутимым видом добавил уже мне:

— Осторожно, драгоценнейшая, посмотри на свои пальцы. Терпеть не могу, когда у хирургов дрожат руки. Это неправильно.

— Действительно, неправильно, — ответила я, не узнавая свой голос.

Гнев не вспыхнул в крови. Он поднялся как прилив — медленный, неудержимый, священный. Не крик, не истерика, отнюдь. Это была хирургическая ярость. Чистая. Отточенная. Без права на ошибку. В голове что-то щёлкнуло, как тумблер в операционной лампе.

Свет — включён. Паника — выключена.

Кровавая Тери — включена. Эстери Фокс — выключена.

Всё отошло на задний план — локальный апокалипсис у дверей здания, страх за Лею и даже понимание, что в этом помещении всё ещё присутствует как минимум одна свидетельница. Холодный покой растёкся по мышцам и кровеносным сосудам, но внутри пульсировало бешенство. Оно не кричало. Оно знало. Знало, что я имею право. Что я обязана.

Хавьер даже не понял, что уже проиграл. Всё ещё играл роль хозяина. Всё ещё думал, что держит нити.

Но я больше не была куклой.

Он заслуживал самой гадкой и мерзкой смерти. Боли, но не физической, а ментальной. Он должен был понять, что не бог, что не неприкасаемый, что всё его величие может пасть от руки какой-то жалкой женщины, которую он уже посчитал своей игрушкой.

Мои руки больше не дрожали.

Хавьер всё ещё смотрел на меня свысока, когда я с привычной ловкостью извлекла скальпель из-под ремня — стремительно и незаметно. Его зрачки чуть расширились, но было уже поздно.

Шаг, ещё один, зайти сбоку. Резкое движение — вниз, влево, точно под лопаткой. Лезвие вошло в мышцу, нашло точку иннервации, разрезало поперечно-остистую группу волокон. Хавьер изогнулся, с шипением осел на колени, словно воздух в его теле лопнул. Я слышала, как он захрипел от боли, как дыхание сбилось — нервы дали сбой, импульсы спутались.

— Су-у-ука… — прорычал Кракен, задыхаясь от боли.

Он фактически не мог пошевелить руками. Всё же когда-то я начинала свою профессию с хирургии.

Я медленно обошла урода и встала перед ним. Чётко. Спокойно. Так, чтобы его глаза были теперь на уровне моего живота и Кракену приходилось униженно задирать голову и смотреть снизу вверх.

— Ты, может, и был хорош при жизни, Кракен, — выдохнула я, глядя прямо в его искажённое от спазмов лицо, — но сдохнешь, стоя на коленях перед женщиной. И вся изнанка Тур-Рина это узнает! Ты войдешь в историю как мразь, которая требовала поклонения, а получила пинок в зубы от той, кого считала ничтожеством.

— Дрянь… — начал было Хавьер. Он хотел извергнуть очередную театральную фразу, но я не дала ему шанса.

Мои движения были точными, как линия шва. Сейчас я была Кровавой Тери, которая отлично знает, где проходит граница между жизнью и смертью и как её пересечь одним жестом. Быстрое чистое движение — как на вскрытии. Встать чуть сбоку, чтобы