Злой дьявол - Сиенна Кросс

дернуть за ниточки. Я должна посмотреть ему в глаза и сказать, что покончила с ним, с этой жизнью. — Я делаю голос ровным, чтобы он не дрожал. — Иначе это будет преследовать меня. Будет преследовать нас, вечно.

Он слышит множественное число, и я вижу, как это попадает. Его взгляд скользит к моему горлу, к тому месту, которое знает его рот, затем обратно к моему лицу.

— Но есть и еще кое-что, правда? — мягко спрашивает он. — Ты что-то не договариваешь.

Я отворачиваюсь. Дождь сильнее бьет по стеклу. Мои пальцы, как предатели, тянутся к цветку под рубашкой и останавливаются.

— Я не готова.

Его дыхание выходит тихим проклятием, не для меня. Он проводит рукой по волосам, затем кивает.

— Хорошо. Не говори, пока не будешь готова. — Его глаза твердеют самую малость. — Но если ты идешь к своему отцу, я иду с тобой.

— Маттео...

— Я не доверяю ему. — Его голова мотается взад-вперед. — И Доналу я доверяю еще меньше. Я не позволю тебе войти в комнату с кем-либо из них без меня.

Что-то в груди ослабевает и болит одновременно.

— Ты не имеешь права решать…

— Я не решаю за тебя. — Он делает шаг ближе, ладони раскрыты, будто оставляет выбор в моих руках и говорит серьезно. — Я решаю, с чем я могу жить. А с чем нет...

Глупая часть меня, которая хочет защитить его, поднимается. Более умная часть считает тела за нами и признает, что нет версии без риска. Я выдыхаю воздух, который на вкус как капитуляция и сталь.

— Ладно, — шепчу я. — Ты можешь пойти.

Он изучает мое лицо, будто все еще не доверяет словам. Затем кивок, маленький и разрушенный облегчением.

— Мы сделаем это на наших условиях. Я выбираю время, место и пути отхода.

— Предполагаю, Лео тоже придет?

— У Лео будет инфаркт. — Его рот дергается. — Он останется близко.

Я должна позволить плану вырасти между нами, кирпич за кирпичом, пока он не станет достаточно прочным, чтобы стоять. Вместо этого поднимается что-то другое. То, что живет под грудиной с тех пор, как он вернулся с фабрики, с тех пор, как мы были в ангаре, с тех пор, как дождь застучал по крыльцу Джерси. То, что почти заставило меня повернуть, почти заставило бежать.

— Спасибо, — шепчу я, и это не за согласие. Это за все. За уродливые части тоже.

Он делает еще шаг, пространство между нами истончается.

— Не благодари меня пока.

Я поднимаю подбородок.

— Властный.

— Тебе нравится, когда я командую, — бормочет он, и то, как он на меня смотрит, — преступление, в котором я хочу признаться.

— Иногда, — позволяю я, рот изгибается вопреки себе.

Его рука поднимается, достаточно медленно, чтобы ее можно было отклонить, и убирает влажную прядь волос за мое ухо. Его костяшки касаются моей челюсти, и моя решимость тает по краям. Он ближе, и этот лимонно-кедровый запах — знакомая комната, которую я не знаю, как покинуть.

Первый поцелуй осторожен, будто он проверяет лед, который, как он знает, выдержит. Я встречаю его, нажатие, вдох, согласие. Он углубляет его постепенно, выжидая, уговаривая вместо того, чтобы завоевывать, пока что-то внутри меня не вздыхает наконец-то и не раскрывается ему.

Жар разливается по мне так быстро, что мои пальцы сжимаются в его рубашке, чтобы не упасть. Он прижимает меня к себе, одна рука скользит на поясницу, другая обхватывает затылок, как обещание. Мы целовались сотней способов — злые, жадные, тонущие — но этот — карта: вот где мы были, вот где мы есть, и вот где мы могли бы быть.

Я прерываю поцелуй ровно настолько, чтобы взглянуть на него. Его зрачки расширены, рот немного разбит, дыхание — молитва.

— Маттео...

— Произнеси мое имя снова, — шепчет он у моих губ, будто это единственное, о чем он когда-либо просил.

— Маттео. — Это выходит с дрожью, которая превращает его челюсть в камень.

Он целует меня сильнее, подталкивая назад, пока задняя сторона моих коленей не упирается в кровать. Я сажусь, тяну его за собой, и он следует, опираясь рукой у моего бедра, другая раскрыта под моей рубашкой, где кожа горячая и безжалостная. Он осторожен вокруг места, которое я защищаю, будто выучил границы секрета, который еще не заслужил.

— Посмотри на меня, — говорит он у моего рта, голос хриплый от нужды и чего-то более нежного. — Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня. Чтобы знала, что это я. Я здесь, и я никуда не уйду.

Я смотрю. Я позволяю ему увидеть страх, ярость и желание, и ту часть меня, которая уже выбрала его, годы назад, не зная цены. Слезы покрывают ресницы, прежде чем я успеваю их остановить. Он целует одну, затем другую, затем уголок моей улыбки, будто может залечить боль и сделать ее сладкой.

Слова, которые я поклялась никогда больше ему не давать, все равно поднимаются, маленькие и дрожащие.

— Я люблю тебя, — шепчу я в его рот. Это секрет и капитуляция в одном дыхании.

Он замирает, дыхание перехватывает, и когда я не забираю слова обратно, его лоб опускается на мой.

— Слава Dio, — шепчет он, улыбка изгибает уголок его губ и зажигает глаза. — Я думал, ты заставишь меня ждать вечность.

Я шлепаю его, но он ловит мое запястье и осыпает поцелуями мою ладонь.

Затем его глаза находят мои, буря эмоций бурлит под изумрудной поверхностью.

— Скажи это снова.

Эмоция сжимает горло, но я все равно выдавливаю слова. Они были заперты слишком долго.

— Я люблю тебя, Маттео Росси.

Он улыбается снова, и Боже, как это красиво.

Одежда становится препятствием, которое мы решаем вместе. Срочно. Его куртка первой, затем мои ботинки, затем его рубашка задирается, чтобы я могла попробовать на вкус жар его кожи, линию новых синяков поверх старых. Мои руки скользят по острым гребням и впадинам его торса. Боже, он все еще чувствуется так же, как четыре года назад. Он стонет, когда мои зубы находят его плечо, звук, который живет где-то между облегчением и разрушением.

Он замедляется, когда его пальцы находят край моей рубашки, спрашивая глазами. Я киваю, горло сжимается. Он поднимает ее ровно настолько, чтобы обнажить мой живот, и я выгибаюсь в его ладонях, в то, как его прикосновение говорит ты здесь, ты настоящая, и ты моя, если хочешь быть.

И, черт возьми, я хочу.

— Завтра, — шепчет он, рот у моей челюсти. — Мы встретимся с твоим отцом вместе. Сегодня…

— Сегодня, — вторю я, притягивая его ближе, пока не остается места для сомнений.

Мы