Злой дьявол - Сиенна Кросс

Я смеюсь, и это не то, чего хочет мое горло. Это царапает ребра до крови. Слезы жгут, затем проливаются, горячие и яростные, по моим щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, раздраженная их настойчивостью.

— Я ненавижу его, — говорю я усталому покрывалу. — Ненавижу за то, что снова оставил меня. За то, что запер за дверью, как хрупкую вещь.

— Он не думает, что ты хрупкая, — бормочет Лео.

— Заткнись.

О, чудо, он замолкает.

Я дышу. Я дышу снова. Где-то между третьим и четвертым вдохом правда врывается в мою грудь, будто владеет пространством: я люблю его. Это ложится тихо, будто ждало, пока я перестану шуметь. Слова вырвались раньше, когда он оставил меня, из отчаяния. Последний, безумный ход, чтобы удержать его здесь.

Но они правдивы. Хотя это ничего не исправляет. Это просто делает края острее.

Шаги, которые я знаю, как дурную привычку, звучат за дверью. Затем ключи звенят снаружи. Я встаю, затем я двигаюсь, и затем я бегу, и рука Лео преграждает мне путь ровно на секунду, прежде чем он отступает в сторону. Цепочка соскальзывает, замок поворачивается.

Дверь открывается, и на пороге стоит мужчина, который выглядит так, будто боролся с дьяволом и выиграл, отдав ему свою душу. Кровь пятнами покрывает щеку, рубашка разорвана, но его глаза... они очень зеленые и очень живые.

Мой рот двигается раньше, чем здравый смысл успевает вмешаться.

— Ты оставил меня. Снова.

Он улыбается, маленький и разрушенный.

— Только чтобы спасти тебя, Кэт. Снова.

Я бью его.

Это выходит как пощечина, хотя задумывалось как удар кулаком в плечо, который говорит никогда больше и спасибо, что сделал это в одном дыхании. Он принимает это. Затем я бросаюсь к нему на грудь, лицом к месту над его сердцем, и его руки смыкаются вокруг меня, как будущее, без которого я не могу жить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я в его рубашку.

— Я знаю. — Его рот в моих волосах, голос хриплый. — Ненавидь меня здесь. Всегда.

Я вдыхаю его, кровь и порох, и под всем этим его безошибочно знакомый мужской запах, и позволяю миру быть маленьким одну невозможную секунду.

Затем я отстраняюсь, глаза горят, и втыкаю палец ему в грудину.

— Еще раз запрешь меня в комнате, Росси, и я научу тебя новым способам использования масляного ножа.

Он морщится и ухмыляется в одном движении.

— Справедливо.

— Все кончено? — спрашиваю я тише.

— Все кончено. — Он не отводит взгляда. — Все, что осталось от команды Куинлана, завтра будет разобрано Gemini.

Дрожь проходит по позвоночнику, и это не страх. Я киваю один раз.

— Хорошо.

— Кстати, нам нужно воскресить призрака, прежде чем мои кузены ринутся в эту войну из-за мести.

Лео прочищает горло, будто напоминая нам, что у нас есть аудитория, а также расчетная продолжительность жизни.

— Нам нужно двигаться.

— Через минуту, — говорит Маттео, все еще глядя на меня так, будто пытается запомнить облегчение. Его большой палец касается уголка моего глаза, ловя слезу, которую я пропустила. — Ты в порядке, Кэт?

Я должна огрызнуться на это имя. Я не огрызаюсь. Я беру его за запястье и прижимаюсь ртом к основанию его ладони в жесте спасибо, которое пока не могу произнести. Затем я поднимаю подбородок.

— Никогда больше не заставляй меня молиться за тебя, — ворчу я.

— Тогда тебе придется всегда держать меня там, где ты можешь видеть.

— Ладно, — бормочу я и отступаю, потому что если нет, я забуду, что у нас компания.

Лео вздыхает, многострадальный звук.

— Нам правда нужно двигаться.

— На этот раз... — Я киваю Лео, затем вытираю лицо обеими ладонями и нахожу свой стержень. —...мы согласны.

Я хватаю свою сумку, уже упакованную у двери. Лео, должно быть, сделал это, пока мы спорили. Для такого крупного мужчины он двигается как призрак. Маттео тянется к моей сумке, но я не даю ему взять на себя этот вес. Мы гасим свет, забираем ключ и оставляем комнату 12 с тем, что от нее осталось. Ночь снаружи влажная и на вкус как начало того, чему я пока не могу дать имя. Единственное, что я знаю, — это требует нас обоих, живых, вместе.

Маттео морщится каждый раз, когда смотрит на свой телефон. Я заглядываю и прикусываю губу при натиске яростных сообщений от его семьи. Я устраиваюсь на заднем сиденье машины рядом с ним, подбородок на его плече, пока Лео ведет нас по мокрым серым улицам Белфаста. Большие пальцы Маттео летают по телефону. Экран — поле битвы семейных чатов, загорающихся в быстрой последовательности.

— Готова? — спрашивает он, уже морщась.

— Насколько это возможно, — шепчу я.

Он разворачивает экран в мою сторону, чтобы я могла лучше прочитать.

Papà: МАТТЕО МАРКО РОССИ. Объясни мне, почему я только что хоронил тебя в своей голове на двенадцать часов. Ты понимаешь, что это сделало с твоей матерью? Со мной? Где ты? Нет, не отвечай. Поделись. Своим. Местоположением. Если это был бунт, он заканчивается сегодня. Если нет, ты доложешь мне в ту секунду, как достигнешь самолета. Мы обсудим последствия.

Алессандро: Ты конченный ублюдок. Облегчение на уровне: неприличном. Ярость на уровне: выше. Я отменил войну ради тебя, а потом снова объявил, а потом снова отменил. Скажи, что ты цел. Скажи, что ты с Лео. И скажи мне, где, черт возьми, ты находишься, пока я, блядь, не отрастил крылья.

Серена: Я отключилась на три минуты и проснулась еще злее. Ты ЖИВ??? Ты написал Але, а не МНЕ??? Я уже заказала поминальные кексы с твоим лицом. Кто за это заплатит, идиот? Я тебя обниму, а потом ударю. Наверное, в таком порядке. Ты в безопасности? Она в безопасности? (Да, я имею в виду ее. Я знаю, что она есть. Не заставляй меня выпытывать.)

Белла: Я плакала на публике, ты вредитель. Никогда тебе это не прощу. Кстати, тебе нужен набор для ухода или лопата?

Papà: Перестань игнорировать меня. Местоположение. Сейчас.

Маттео выдыхает, звук наполовину смех, наполовину покояние.

— Они злы.

— Они любят тебя, — шепчу я мягче, чем намеревалась, толкая его локтем в ребра. Часть меня желает, чтобы кто-нибудь когда-нибудь был так зол из-за моей смерти. — Ответь им, пока твой отец не начал разбирать Белфаст по кирпичику.

Он отправляет ответы и сжимает мое колено под курткой, как секретное извинение.

Лео ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Они уже закончили на него орать?

— Даже близко нет. — И впервые за всю ночь