Злой дьявол - Сиенна Кросс

движемся так, будто оба пытаемся запомнить друг друга, прежде чем солнце передумает. Срочно, да, но пронизано той нежностью, которая пугает меня больше пуль. Его руки изучают меня заново, и мои руки заново узнают его без страха ножа Тирнана, нависшего над нами. Каждый поцелуй переписывает что-то старое, что болело, и оставляет правду мягче под ним.

Когда его член наконец входит в меня, я сдерживаю крик и ловлю его ртом. Он вздрагивает, будто его подожгли, лоб опускается на мой, дыхание разбито.

— Иисус, Кэт. Ты так чертовски хороша.

— Не смей спрашивать, хочу ли я, чтобы ты остановился, — шепчу я, ногти впиваются полумесяцами в его плечи. — Не сегодня. Никогда больше. Я устала останавливаться.

Поэтому он не спрашивает. Он дает мне сначала медленно, будто боится, что я сломаюсь, затем сильнее, когда я умоляю.

— Маттео, пожалуйста...

Хищная усмешка дразнит его губы, когда он толкается глубже.

Затем он снова замедляется, его глаза прикованы к моим, потому что он знает, что я близко, и он хочет видеть, как я разваливаюсь. Он шепчет мое имя, будто это самое безопасное слово, которое он знает, и на мгновение это так.

Вскоре нарастающий огонь достигает крещендо.

— Я сейчас кончу, — выдыхаю я в его рот.

— Хорошая девочка, Кэт. — Он двигается быстрее, дразня меня, пока я балансирую на грани. — Кончи для меня, детка. Только для меня. — Его рука скользит между нашими телами, большой палец находит пульсирующий узел нервов.

И я кончаю, с его именем на губах.

Он следует за мной через край мгновениями позже, мое имя, а затем сексуальная череда итальянских ругательств. Его член дергается внутри меня, изливая тепло, которое достигает самой глубины моих костей.

Дождь отбивает такт на окне. Мир сжимается до жара, дыхания и того, как этот мужчина умеет разбивать меня, не оставляя разрушенной.

Когда наше рваное дыхание успокаивается, мы лежим переплетенные в дешевых простынях и дорогой тишине. Мое ухо прижато к его сердцу, его ладонь выписывает медленные круги на моем позвоночнике, будто может стереть ту часть, которая всегда остается готовой к удару.

— Ты все еще хочешь увидеть его? — спрашивает он наконец, голос хриплый.

— Да. — Я сглатываю. — С тобой.

— Тогда мы пойдем. — Его рот находит мои волосы. — А затем выйдем вместе. Свободные.

Я зажмуриваюсь и позволяю себе грех верить ему на одну украденную ночь. Утром я снова подниму лезвие своей решимости. Потому что часть меня боится, что я никогда не буду по-настоящему свободна, ни от Куинланов, ни от МакКенна. Пока что я позволяю своей руке лежать на цветке под рубашкой и чувствую, как его сердцебиение мягко стучит в другую мою ладонь, ответ, который мое тело понимает раньше, чем мой рот.

ГЛАВА 44

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

Маттео

Люди Лео призраками проникают в поместье МакКенна впереди нас, черные тени скользят сквозь живые изгороди и поверх невысокой каменной стены, которую я уже запомнил тремя способами преодоления. Я не доверяю Шеймусу ни на йоту. Я уже своими глазами видел, что значит лояльность для МакКенна. Двое отделяются к гаражу, один заходит в задний сад, а другой взбирается по водосточной трубе к окну, через которое брат Кэт, наверное, вылезал мальчишкой. Спустя минуту поступает сигнал рукой.

Пока чисто.

Я обхожу машину и открываю дверь Кэт.

— Миледи... — С дурацким поклоном я изображаю свой лучший британский акцент. Все, чтобы отвлечь ее. Настроение в машине становилось тяжелее с каждым дюймом, приближающим нас к ее родному дому.

Она пытается не улыбнуться, но все равно улыбается. Я тянусь к ее руке и втайне надеюсь, что она ее не уберет. Когда она не убирает, я быстро сжимаю ее, произнося все слова, на которые у нас нет времени.

Дом, в котором она выросла, выглядит именно так, как и должно выглядеть место, вбивающее жесткость в твои кости. Мы подходим к двери, тусклый свет просачивается сквозь железную прорезь для писем. Дева Мария стоит в выщербленной нише, наблюдая за нашим приближением, напоминая мне ту, что моя Nonna держала в саду. Я держу оружие низко, но наготове, пока мы останавливаемся у двери.

Рука Кэт смыкается вокруг старой железной ручки, и она делает вдох, расправляя плечи. Она переступает порог, и что-то в ней переходит туда, куда я не могу последовать.

Женщина из прошлой ночи, та, что сказала «я люблю тебя» как секрет и вызов, складывает себя и запирает коробку. То, что остается, — холодная как лезвие и устойчивая, дышит так, будто училась этому под приказом. Ее подбородок поднимается, все тело напрягается. Убийца, не девушка. Солдат, не любовница.

Шеймус ждет в гостиной, как будто принимает поминки. Его седые волосы аккуратно подстрижены, челюсть застыла в вечной хмурости. У него глаза Донала, только без юмора. Огонь в камине рядом с ним горит слабо, ровное потрескивание — единственный звук в помещении.

Его взгляд скользит ко мне, замечает пистолет, затем останавливается на Катрионе и не отрывается. Отвращение сгущает воздух.

— Итак, — выдавливает он голосом, хриплым, как гравий. — Вот она. Не моя дочь, только позор с историей.

Кэт не моргает.

— Здравствуй, Папа. Я тоже скучала.

— Это все, чем ты теперь стала? — Его рот кривится. — Тенью какого-то итальянца?

— Нет, — цедит она.

— Ты не смогла выполнить единственное задание, которое я тебе дал. Три шанса, и ты все равно промахнулась. И что теперь?

Жар вспыхивает за ребрами.

— Осторожнее, МакКенна, — произношу я пугающе спокойным голосом.

Он не смотрит на меня.

— У щенка Росси есть голос. Подумать только. — Затем, обратился к Кэт, мягко, но пропитанным ядом голосом. — Ты разочарование, девочка. Твоя мать…

— Не смей говорить ни слова, — рявкаю я, и это ударяет по каминной полке, как раскат грома. Какого черта я буду просто стоять и слушать, как этот pezzo di merda оскорбляет мою Кэт? К тому же, судя по всему, что я слышал о ее матери, она была бы в восторге, увидев, что ее дочь сбежала из этой жизни. Зачем еще ей было бежать?

Взгляд Кэт на секунду встречается с моим, одновременно предупреждение и благодарность.

— Не трать дыхание. — Ее тон ледяной. Это не гнев, просто смирение. Она поворачивается обратно к нему. — Я пришла не за одобрением или отпущением. Я пришла сказать, что покончила с этим.

Шеймус смеется один раз, слишком резко, и звук совсем неправильный.

— Ты не можешь просто уйти. Эта семья не хобби, Катриона.

— Тогда назови это тем, чем оно