Злой дьявол - Сиенна Кросс

Он падает с глухим стуком, крупный мужчина, внезапно понявший гравитацию. Его глаза смотрят на меня, ища имя, чтобы проклясть последним дыханием. Я смотрю на него сверху вниз и вижу, как он хватает воздух легкими, которые уже тонут.

— Увидимся в аду, bastardo, — выплевываю я.

Тишина просачивается медленно. Снаружи, в цехе, стрельба наконец затихает до одиночных выстрелов. Минуту спустя Лука прихрамывает в дверях, кровь на рукаве, хищная усмешка на губах.

— Ну надо же, посмотрите-ка? Старый ублюдок мертвый красивее.

— Тишина приятнее, — хриплю я и почти смеюсь на кашле, который на вкус как кровь. — Где Донал?

— Ушел. — Отвечает Орсо, прислоняясь к стене. — Увидел окно и воспользовался им.

Черт возьми.

Снаружи вдалеке завывают сирены.

Ниал придвигает стул к разбитому окну, сканируя площадки.

— Самолеты Gemini на подходе, — кричит он, прислушиваясь к голосу, которого я не слышу через его коммуникатор. — У нас две минуты, чтобы выглядеть так, будто мы не делали того, что только что сделали.

Я стою над Тирнаном, потому что девятнадцатилетний во мне нуждается в подтверждении того, что сделал двадцатитрехлетний. Его глаза открыты, смотрят в потолок, которому нечего больше сказать. Ярость разжимается внутри меня, зверь, никогда не насыщаемый полностью.

Ты больше никогда к ней не прикоснешься, придурок. Никто не прикоснется.

Затем я отворачиваюсь.

Офис выглядит так, будто в драке участвовала и бумажная буря. Я смотрю в угол, где исчез Донал. На картотечном шкафу кровавый мазок, недостаточный, чтобы считать его. Он устроит еще один хаос где-то еще. Но по крайней мере, голова змеи — пятно у моих ботинок. С уходом Тирнана у Донала нет причин идти за Кэт.

И все же... он проблема, с которой мне придется разобраться в конце концов. Если Papà чему-то меня и научил, так это тому, что свободные концы не остаются свободными. Они скручиваются в петли.

Мой телефон жужжит.

Лео: Статус?

Я печатаю быстрый ответ.

Я: Тирнан мертв. Готовь ее к выходу. Я буду через десять минут.

Лео: Принято. Она злая. Торопись.

— Уходим, — говорю я парням, пряча нож обратно, потому что мне нужен этот ритуал. Мы выскальзываем тем же путем, переступая через тела и слушая, как сирены подбираются все ближе. Южная камера оживает, когда мы проскальзываем в ночь, три тени и разрушенный человек, пытающийся убедить себя, что все наконец кончено.

Снаружи Белфаст делает вдох. Я тоже. Я вытираю кровь Тирнана со щеки тыльной стороной ладони и чувствую вкус железа и что-то похожее на облегчение.

Я убил этого bastardo по многим причинам, но та, что успокоила мою руку, была с ее ладонью на сердце и моим именем на ее губах. Я ныряю в машину и еду к мотелю, считая удары сердца до того, как голос Кэт станет следующей вещью, которая причинит мне боль.

ГЛАВА 41

ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ

Катриона

Лео встает перед дверью, как гранитная статуя. Цепочка задвинута, мое оружие лежит на столе с воображаемым ярлыком Вещи, к которым нельзя прикасаться, потому что так решил мужчина.

— Отойди, — рычу я в сотый раз.

— Нет, — отвечает он в сотый же раз, голос спокоен.

Я расхаживаю по тонкой полоске ковра, пока он не начинает сворачиваться. Я перепробовала все с этим человеком, но он не сдвигается с места. Я угрожала, умоляла, игнорировала... Ничего. Я на грани истерики.

Поэтому я пробую последнее.

— Христос на велосипеде, Лео, я вырежу твое имя в виде проклятия и научу малышей повторять его. Пусть твой тост всегда подгорает. Пусть твои носки никогда не сохнут. Пусть каждая женщина, которую ты полюбишь, называет тебя чужим именем.

Улыбка дергает его губы.

— Принято к сведению.

— И пусть вся твоя семейная линия покроется ужасной сыпью.

Он чешет челюсть, впечатления ноль.

— Мы сироты, мисс.

— Тогда пусть у тебя будет сыпь.

Я провожу руками по лицу и делаю вдох. Комната пахнет влагой и нервами. Я могла бы снять цепочку за тридцать секунд, если бы он позволил мне подойти. Я могла бы выйти через окно, если бы падение не выглядело как быстрая эпитафия. Моя кожа слишком натянута. Мое сердце — это таран бьющийся о ребра.

— Ему не следовало идти одному, — бормочу я. — Не следовало…

— Он не пошел один, — рявкает Лео. — Он взял людей. — Пауза. — Он просто не взял тебя.

— Это не помогает.

— И не должно было. — Он вздыхает, проводя рукой по волосам. — Если тебе станет легче, он и меня оставил. Я должен был быть там, защищать его. Вместо этого я застрял здесь с тобой.

Я разворачиваюсь к нему.

— Думаешь, привязать меня к кровати было бы лучше?

Он серьезно обдумывает это.

— У меня была веревка.

— Матерь Божья... — Я обрываю себя, жую ярость, пока она не становится на вкус как кровь. Я подхожу к окну, отодвигаю штору двумя пальцами и смотрю на огни парковки, размытые в темноте. — Если он умрет, я…

Мой голос обрывается. Я даже не могу это сказать.

С неотступной болью, пульсирующей в груди, я делаю самую глупую вещь: я молюсь. Не умело. Не красиво. Это отчаянный шепот Богу, которому я не молилась годами. Дай Маттео дышать. Я приму последствия позже. Пожалуйста, дай ему дышать.

Моя рука находит грудь, как магнит находит север. Мои пальцы касаются медальона, затем я прижимаю ладонь к цветку под рубашкой, Ливия, и держу, пока боль не успокаивается до того, что я могу использовать.

Минуты тянутся медленно. Телевизор орет навязчивую рекламу. Я пытаюсь сесть. Я выдерживаю ровно три секунды, прежде чем снова встаю и оставляю колею в ковре.

Телефон Лео наконец жужжит.

Я замираю.

— Что?

Он бросает взгляд, выражение не меняется, но что-то расслабляется в уголках его глаз.

— Сообщение. — Говорит он. — Тирнан мертв.

Пол уходит из-под ног.

— А Маттео?

Он медлит ровно настолько, что мне хочется сломать ему большие пальцы.

— Он жив.

Мои колени подкашиваются. Не драматично, слава богу, просто медленное, неграциозное оседание, пока я не оказываюсь на краю кровати с головой в руках, а комната делает быстрый оборот. Звук вырывается из меня, уродливый и человеческий. Я проглатываю его, но приходит другой. Моя грудь вздымается, плечи опускаются.

— Спасибо, — говорю я потолку, или полу, или Богу, который не отвечал на мои молитвы годами. — Спасибо, спасибо…

Лео стоит очень неподвижно.

— Он будет через пять минут. Нужно готовиться к