Злой дьявол - Сиенна Кросс

— Посмотри на меня, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему, дыхание горячее на холоде. — Кэт, посмотри на меня.

Я смотрю, и это разрывает меня. Я вижу радость, разрушающую его глаза, и боль под ней. Он целует жжение в уголках моих глаз. Я знаю, что он делает. Он держит свое обещание не повторять те три маленьких слова, которые разрушают меня каждый раз. И все же глупая часть меня хочет их услышать. Но я знаю, что он сдержит слово. Балкон содрогается, когда судно попадает в волну, и мы удерживаем друг друга, как пьяные.

— Внутрь, — выдавливает он, голос рваный. — Прежде чем я забуду слово «приватность». — Его темные брови хмурятся, когда мои пальцы летят к его ширинке и освобождают его член. — Кэт... — Мое имя — не более чем вздох. — Что ты делаешь?

— Помнишь ту ночь на пирсе?

Его глаза темнеют до самого глубокого изумруда, будто он переживает момент, когда обнажил меня под звездами.

— Ты уверена? — В его тоне есть удовлетворительно рваный край.

Я стягиваю леггинсы и трусики одним движением и разворачиваюсь, прижимаясь задницей к его твердой длине.

— Я хочу наслаждаться видом, пока ты трахаешь меня, Маттео.

Сдавленный звук вибрирует в его горле, когда его рука обхватывает мою талию, и он притягивает меня обратно к себе. Мои плечи касаются его твердой груди, и я выгибаюсь ему навстречу.

Его рука скользит ниже, находит мои влажные складки, и мы стонем вместе.

— М-м-м, Кэт, я люблю, когда эта хорошенькая киска мокнет для меня. — Его палец скользит по мне, размазывая мое возбуждение, и когда он достигает моего чувствительного клитора, мои бедра дергаются ему навстречу. — Ты готова для меня?

Огненный жар проносится по венам, когда он хватает свой член и проводит им по моему входу.

— Угу, — мычу я невнятно, когда он наклоняет меня над перилами. Его большой палец кружит вокруг напряженного узелка нервов, а пульсирующая головка прижимается к моему входу. Я выгибаю бедра назад, отчаянно желая принять его.

— М-м-м, вот так, моя девочка. — Он целует меня вдоль позвоночника, медленно погружаясь, растягивая меня, пока Маттео Росси не становится всем, что я чувствую, всем, что я знаю.

Затем он толкается, долго и глубоко, и наполняет меня до основания. Вздох срывается, когда я вцепляюсь в перила, ледяной металл посылает мурашки по разгоряченной коже.

— Да, Маттео, — кричу я.

Он подхватывает наказывающий ритм, палец кружит вокруг моего клитора, пока он вколачивается в меня сзади. Это хаотично, граничит с болезненным из-за его огромного размера и более глубокого угла, но мне все равно мало.

— Не останавливайся, — приказываю я, когда он замедляется, чтобы лизнуть мой затылок.

— Есть, мэм, — бормочет он, прежде чем снова войти в меня. Его свободная рука двигается от моего бедра и скользит под рубашку. Он находит мою грудь, затем мой чувствительный сосок, и моя голова откидывается назад от стона.

Он входит снова и снова.

Пока жгучая потребность между ног не скручивается туже, быстрее.

— Маттео, — стону я. — Я сейчас кончу...

— Умница, Кэт, — мурлычет он, голос рваный у моего уха. Затем его палец кружит быстрее, толкая меня все ближе и ближе, пока не остается только удовольствие. Его член входит глубже в идеальном ритме с его большим пальцем. Мое дыхание перехватывает, и желание воспламеняется у основания позвоночника, взрываясь во мне волной чистого наслаждения.

Он удерживает меня, пока оргазм разрывает меня на части, член все еще вытягивает последние остатки удовольствия. Все, что я вижу, — звезды, мои колени дрожат от интенсивности. Он удерживает меня на ногах, прижатой к несгибаемому столбу своего тела.

Когда мое дыхание возвращается в норму, он подхватывает меня на руки, радужки расширены, глаза искрятся желанием.

— Я еще не закончил с тобой, Кэт. Мы же снова подростки, помнишь?

Мы спотыкаемся обратно через дверь, руки все еще повсюду, защелка щелкает за нами. Мы не пытаемся замедлиться, и мы определенно не осторожничаем, потому что нам снова восемнадцать и девятнадцать, и мы ужасны. Мы врезаемся в диван, наполовину смеясь над этим, затем Маттео находит кровать на ощупь. Комната наклоняется с морем, и мы подстраиваемся под него. Он бросает меня на кровать, и он снова внутри меня, дыхание и тела едины, и тот вид поцелуя, который стирает время.

Это не красиво. Это не изящно. Это хватание пальцев и нахождение губ, согретая кожа в виде лоскутков и произносимые шепотом проклятия на двух языках, которые означают не останавливайся. Он произносит мое имя как клятву и ошибку, и я отвечаю его как вызов.

Всю ночь нет ни Лондона, ни Белфаста, ни Тирнана, ни сделок, которые я не могу сдержать. Есть только жар и грохот воды, и то, как его руки точно знают, где меня удержать, когда мир наклоняется. Мы движемся, пока боль не превращается в облегчение, пока шум в голове наконец не стихает, пока призраки нашего прошлого не вынуждены ждать за дверью вместе с ветром.

Часы спустя мы лежим переплетенные и запыхавшиеся, волосы растрепаны и влажны. Маттео касается моей щеки тыльной стороной костяшек, благоговейный вопреки всему, и я краду последний поцелуй, как воровка, которая не может удержаться.

— Еще одну минуту, — шепчет он, на вкус как море и обещание.

— Может, две, — выдыхаю я и позволяю белым гребням волн утопить наш секрет.

ГЛАВА 39

ОБЕЩАНИЕ

Маттео

Белфаст встречает нас так, будто затаил дыхание. Или, может, это только я. Нет сирен, нет колонн, ни одного из людей Куинлана, скрывающегося в тенях. Когда мы с Кэт выходим из нашего мирного убежища, минутной передышки, все, что мы находим, — мокрые улицы и ветер, пахнущий старым дождем.

Лео держит тихую линию в моем ухе, когда машина съезжает с парома, и мы делаем крюк вокруг доков.

— Куинлан закрыл склад на Энсли, — докладывает он. — Есть движение вокруг судостроительных верфей и льняной фабрики. Сам Тирнан не показывался двадцать четыре часа. На крышах слишком много чужих оптических прицелов.

— Gemini? — спрашиваю я, наблюдая за зеркалом заднего вида, когда мы сворачиваем. Белый фургон держится позади, затем сворачивает, будто у него было другое дело.

— Они смыкают кольцо, — отвечает Лео. — У нас есть глаза на западе и юге. Если Тирнан побежит, он побежит в глушь, а не прочь. Окно для чистого