Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

неё. Как и тебя. От этой власти, от того, что ты можешь просто… приказать… и живое подчинится. Что ты можешь выжечь из сознания страх или волю. Что можешь заставить человека, например, забыть своё имя. Заставить замолчать навсегда, выжигая плоть изнутри. И всё это — всего одним движением руки. Без особых сложностей.

Хаэль провёл ладонью по рукаву чёрного шёлка рубашки, словно стряхивал невидимую пыль. Да. И меня тошнит от этого. Мне страшно от этого.

— В тринадцать лет я наблюдал, как мой отец подчинил человека. Просто… ради моей тренировки. Человека, Айлин. Не змею, не птицу, не какого-то преступника, приговорённого к смертной казни. Бродягу, которого нам дали с молчаливого согласия Совета. Он забыл, кто он. Забыл даже, как говорить. Я помню, как этот мужчина плакал, не зная, почему. Меня тогда стошнило. — невесело улыбнулся Эврен. Охренеть. — Отец сказал: ты слабак. Ты позоришь род Хаэлей.

Он вернул взгляд прямо в мои глаза. Его глаза— чёрные, холодные, но в них сейчас мелькнуло что-то страшно живое.

— Через два месяца после этого я сбежал из дома, в Карал Вельторн, и дал себе слово, что если когда-нибудь я буду учить теневиков — я никогда не пойду по такому пути. По такому пути, на котором встретятся настоящие боль, унижения… учиться можно по-другому. Никого не травмируя. В том числе себя. — тут он придал своему взгляду максимальную выразительность. Толще этого намёка было только десять зимних одеял.

— Охренеть. Что… что стало с тем бродягой? — мои глаза устремились к размеру чайных блюдечек.

— Не знаю. Наверное, отец сжёг его. — Эврен пожал плечами, так беспечно, словно я спросила у него, через сколько приедет поезд. — Как я сжёг отца.

Я подскочила, едва не врезавшись в нос Хаэля макушкой. Он… что⁈

— Ты шутишь⁈ — я ошалело вглядывалась в лицо Магистра. — Одно дело — сжечь врага, который на тебя напал! Но… отца⁈ Ты серьёзно⁈

— О, пепельница, поверь, он заслужил, — ухмыльнулся Эврен, будто совершенно не сожалел. Хотя, думаю, он и не сожалел. Как он меня назвал? Пепельница? — Но это долгая история, которую я расскажу тебе как-нибудь… позже. Сейчас не об этом. Я понимаю, что ты чувствуешь. Я понимаю, что тебе тошно сейчас от самой себя. Я понимаю, что ты раз за разом прокручиваешь в голове тот момент, когда ты сожгла тех двоих упырей. Я знаю это чувство, ведь я тоже убивал, и это тоже однажды было впервые, — хмыкнул он, пока я всматривалась в его лицо. Интересно, его глаза всегда такие… чёрные? Или это только кажется, потому что света мало? — Я знаю, что ты боишься, что это повторится. Больше всего на свете ты боишься снова убить, Айлин. И ты боишься, что тебе это понравится.

Я тупо заморгала. Нас разделяли считанные сантиметры, и, странное дело, в этом не было ни капли неловкости.

— Да. Я боюсь. Боюсь пойти на это теперь уже осознанно.

— И это правильно, — тихо сказал он.

Его рука на мате едва заметно пошевелилась — будто бы он сам с собой боролся. А потом Хаэль быстро коснулся моих пальцев. Осторожно, медленно, как будто боялся передумать. Но я не отдёрнулась. И он не передумал. Он не схватил — просто позволил своим пальцам лечь на мои. Касание было лёгким, почти символическим, но я ощутила, как сердце вздрогнуло. Я шумно вдохнула, как будто только в этот момент вспомнила, что можно дышать.

— Бояться — значит помнить, что ты человек. Не чудовище. Не инструмент. Ты боишься — значит, с тобой всё в порядке. Не боятся, тем более — такой, действительно, страшной магии — только истинные придурки и головорезы. Нас, теневиков, всегда учили, что страх равен слабости. Но это — ложь. Самые слабые теневые маги — это те, кто перестал бояться себя. Это те, кому власть застлала взор. Это те, которые решили, что они вольны распоряжаться человеческими жизнями как им вздумается.

Он чуть склонил голову, вновь заглядывая мне в глаза. Слабый свет подчеркнул его скулы при этом движении. Я сглотнула. Он выдохнул, но не отвёл взгляда.

— А ты боишься не того, что можешь разрушить чью-то жизнь. Ты боишься, что это разрушение тебе понравится. Что если отпустить себя — ты уже не остановишься. Что внутри тебя что-то такое… что любит жестокость и причинять боль.

Он замолчал, давая вес этим словам, страшным, настоящим, попадающим в самое моё нутро.

— Сейчас расскажу о том, через что, надеюсь, тебе не придётся проходить. Когда ты первый раз осознанно убиваешь… магией, особенно Тенью, — в тебе просыпается нечто. Та злая, жестокая часть тебя, которая всегда была с тобой — просто спала. Она зовёт тебя. Она понимает, что появился другой способ решения проблем. И ты боишься, что однажды ответишь ей. Охотно ответишь. Но ты не обязана слушать этот голос. Пойми — чем больше ты будешь прятаться от своей магии — тем наоборот легче она овладеет тобой, Тень обладает разумом и не терпит тех носителей, кто бежит от неё. И вот тогда уже может случиться непоправимое.

Он чуть подался ближе, и его голос стал ниже, почти превратившись в шёпот:

— Магия не выбирает людей, которые не способны её выдержать. Она пришла к тебе, потому что ты можешь её носить. Не укрощать, не подчинять, а носить, взаимодействовать. Тебе нужно довериться этой магии, тебе нужно с ней совладать. Тень не подчиняется тебе именно по той причине, что ты сама не хочешь взаимодействовать с ней.

Я не могла говорить. Он продолжал:

— Ты сильная, Айлин. Не потому, что сожгла кого-то. И я всё равно не осуждаю тебя за это — ты сделала, что должна была сделать. — я уже открыла рот, чтобы возразить, но он быстро продолжил, не давая мне слова. — Они заслуживали этой смерти. Сила была в том, что ты убила их. И сила твоя также в том, что теперь ты не хочешь убивать. Если бы ты не боялась этой магии, если бы ты нормально отнеслась к тому, что теперь ты можешь кого-то сжечь лёгким движением руки и побеждала бы нам тут всех подряд — я бы сам задумался над тем, чтобы всё-таки отправить тебя в Ауланнар.

Он убрал руку с моей, но взгляд не отвёл. Я смотрела на него и вдруг ощутила, как весь мой гнев, вся злость, отчаяние, вина, страх, обида — всё, что я носила внутри последние дни, недели, годы — вдруг начали подниматься изнутри. Я сжала челюсть,