Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

«Ты не обязана слушать этот голос…»

Какого праха он говорит это с такой уверенностью? Как будто он знает меня лучше, чем я сама. Как будто это вообще возможно — не бояться себя, когда ты теневой маг, который, прах побери, может сжигать людей. Хотя, те, кто убил родителей, определённо не боялись самих себя. Я опустила голову, чтобы он не видел, как предательски заблестели глаза. Чтобы не видеть его. Но его голос всё равно продолжал тихо звучать рядом, как заклинание, обнажающее всё мое нутро, переживания и волнения. Как исповедь.

— А принять магию — это не значит, что ты должна убивать всех направо и налево, только потому что владеешь этой силой. Это значит научиться быть рядом с ней и не терять себя…

«Не терять себя…»

Как будто это возможно в нынешних обстоятельствах.

— Заткнись, — прошептала я, не поднимая взгляда. — Пожалуйста… просто заткнись…

Я не выдержала, позволив чувствам взять надо мной верх — гнев на Хаэля, на его бескорыстную доброту ко мне, ненавистная мне магия, вина за убийства… скорбь по родителям. Я всхлипнула. Громко, неровно, позорно, будто мне в грудь вбили что-то тяжёлое и не давали сделать вдох. Тело вдруг стало тяжёлым, как после долгой тренировки, и мелкая дрожь пошла от живота, вверх, в плечи, в горло. Меня затрясло сильнее, когда обжигающие слёзы полились по щекам солёными волнами. Надо идти! Скрыться, спрятаться, чтобы Магистр этого не видел. Я вскочила, размазывая слёзы по щекам, но далеко уйти не смогла.

Потому что Хаэль, не сказав ни слова, поймал меня за руку, притянул к себе, осторожно, но уверенно, как будто знал, что я не оттолкну. И я не оттолкнула. Не смогла. Потеряла самообладание и контроль, когда прохладный, мягкий шёлк его рубашки, пахнущий пеплом и тисом, коснулся моего лба, и… всё.

Я сломалась.

Заплакала в голос, уткнувшись в его грудь. Сначала несмело, неловко, а потом дала волю чувством и громко, горько разрыдалась. Не как несостоявшаяся ведьма. Не как теневичка-неудачница. А просто как человек, потерявший в один момент всё. Родителей, привычный уклад жизни, магию, мечты о будущем. Что мне теперь делать? Что теперь будет? Как мне жить? Мама… Всхлипы вырывались из моего горла, разрывая ночную тишину зала.

Эврен держал меня крепко. Его ладонь медленно скользила по моей спине. Я не слышала, как он что-то говорил. Может, и не говорил. Может, он просто был рядом. И этого, впервые за долгие-долгие недели, оказалось достаточно.

Сегодня. Веранда Мары Эйвель. Шестой дом на Теневой улице.

— Ирис, — вздохнула я, отметив, как аккуратно он сегодня уложил волосы и как ловко подвязал цепочки на поясе. Драка за ванную сегодня утром в моём доме была не на жизнь, а насмерть. — Мы же идём работать, а не на светскую вечеринку.

— Каждое утро может быть последним — почему бы не выглядеть сногсшибательно? — промурлыкал он, подмигивая. — Вдруг я сегодня умру, а мой призрак не будет выглядеть великолепно? Я себе этого никогда не простил бы.

— Мудро.

На рассвете мы, как и обещали, собрались на ранний завтрак у тётушки Мары Эйвель, моей соседки из шестого дома по Теневой улице. Мара, как всегда, бодрая и весёлая, радушно встретила нас, расцеловав и обняв каждого так, словно не видела, по крайней мере, лет двадцать. Рыжие волосы тётушки были уложены в низкий пучок, а глаза лучились свежестью и бодростью, которой даже раннее время не было помехой.

Наша компания — я, Ирис, Эльса и Торш — устроились на веранде дома тётушки. Было прохладно, но Ирис пробормотал какое-то ловкое заклинание Вейлана, и воздух вокруг нас мгновенно согрелся. Удобно! К теплу, разлившемуся по веранде, сразу сбежались три белых, практически одинаковых, чудовища Мары. Она ласково звала этих зверюг своими котиками — и именами этих всадников апокалипсиса были Бублик, Печенька и Зефир.

Тётушка очень любила животных, да и я тоже — поэтому, помимо моей воли, голос моментально приобрёл ту самую тональность, которая автоматических включается при виде милых щенят и детей.

Я разразилось умилительной тирадой, подзывая к себе белую троицу. Моим любимчиком был Зефир — самый ласковый из компании. Бублик, Печенька и Зефир были вполне себе хорошими котами, очень добрыми, просто их размеры как-то не вязались с классическими, общепринятыми стандартами размеров котов. Мара как-то рассказывала, что это какая-то уникальная порода, которая отличается именно габаритами, кисточками на ушах и очень пушистыми хвостами. И недовольными мордами, больше похожими на человеческие.

Но несмотря на внешний угрожающий вид — эта троица хлебобулочных изделий была очень доброй и ласковой — Зефир уже устроился у меня на коленях, Печенька что-то выпрашивал у Ириса, а Бублик, шевеля пушистыми ушками, еще раздумывал, к кому бы ему подойти — к Эльсе, Торшу или к Маре.

Хозяйка встречала нас, как и всегда, с богатым столом, несмотря на невероятно раннее утро — липовый чай, пироги с малиной, лимонные пирожные и, конечно, булочки с корицей для Торша, которые всегда были припасены в буфете у тётушки.

Рассветные пташки несмело брали распев где-то в кронах деревьев, лучи восходящего солнца золотили небольшой садик Мары, усеянный вечнозелёными деревьями. Я устроилась поудобнее в плетёном кресле, накрыв себя и Зефира пледом, заботливо выданным тётушкой. Торш кутался в свой зелёный плащ и облизывался, смотря на аккуратные холмики слоёного теста с корицей и сахаром. На круглом деревянном столике, усыпанном отпечатками времени, стояли разношёрстные чашки — Эльсе досталась смешная со слонёнком, Ирису — в цветочек, а у места Мары стояла синяя в белый горох. Мне выпала честь пить липовый чай из розового, больше ведра, чем кружки, с полумесяцами.

— Торш, держи, — Мара вышла из дома, протягивая мириду жёлтую кружку с медоэлем.

Тот довольно крякнул, отвлекаясь от поедания взглядом коричных булочек.

— Если бы я умел петь… я бы воспел вас, тётушка, — с самым блаженным выражением мордочки пробормотал Торш, делая несколько размашистых глотков ароматного напитка. — Я могу поставить на то, что у вас медоэль даже чуть лучше, чем у Лавра…

— Что ты, что ты! Не говори глупостей! — смущённо замахала Мара руками, присаживаясь в свободное, единственное мягкое на веранде, кресло. — Мне до Лавра расти и расти. — прибедняясь, посмеялась она, и морщинки красивым веером собрались вокруг её ясных глаз. — Ну что, банда, расскажите, как ваши дела? Что в городе творится-то, слыхали, небось, да знаете побольше, чем одинокая старушка?

На самом деле — Мара добродушно прикидывалась. Все мы знали, что она не одинока — три