Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Да, — признаю́сь я.

Слежу за его реакцией. Пытаюсь угадать, нравится ему мой сюрприз, или нет. Но на лице Лиса сейчас столько эмоций, что одну конкретную не вычленить.

— Почему?

— Потому что ты как-то обмолвился, что хотел бы побывать в настоящем судебном заседании, посмотреть, почувствовать его атмосферу. Потому что я видела, с каким восхищением ты смотрел на стопку приговоров, — это всё тоже ответы, но не совсем точные. Главный из них совсем другой: — Потому что мне хотелось сделать что-то… для тебя.

— Спасибо, — тихо отвечает Князев.

Я слышала, как он дыхание затаил, когда я говорила. Чувствую, как сильно Лис сейчас уязвим передо мной, но и я уязвима ничуть не меньше. Я ведь никогда ещё так сильно не хотела, чтобы кто-то другой был счастлив. Это сравнимо с какими-то старыми, трогательными воспоминаниями, о том, как радовались родители, когда я в детстве приносила им собственноручно нарисованные открытки в подтёках клея. Это так странно, что и радует, и обескураживает одновременно.

Когда входим в стеклянные двери суда, руки нехотя приходится расцепить. Чинно подаём приставам паспорта и сообщаем, что пришли к судье Романову, послушно разрешаем проверить сумки. Поднимаемся на четвёртый этаж. Лифт такой же полный, как автобус, и мы переглядываемся, едва удерживаясь от того, чтобы не хихикать от серьёзности поднимающихся с нами взрослых.

Я была в суде много раз, а Лис не скрывает восхищённого любопытства. Он вертит рыжеволосой головой во все стороны и надел очки, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимательного взгляда. В судебном заседании он, кажется, вообще перестаёт дышать, моргать, двигаться и превращается в каменную статую, в то время как я, глядя на него, не могу сидеть спокойно и верчусь заведённой юлой.

Мы занимаем места в последнем ряду скамеек, но поскольку других слушателей нет, видно хорошо, слышно — тоже. Папа не солгал, дело о многоэпизодном мошенничестве и правда интересное, а спор участников в прениях жаркий и захватывающий. Князев наблюдает с таким интересом, словно это не заседание, а остросюжетный боевик. Судья Романов в чёрной мантии, величественный и надменный, ведёт процесс безупречно и лишь раз отвлекается, чтобы смерить убийственно-строгим взглядом собственную дочь. А я что? Просто увлеклась, а пузырь из жвачки сам выдулся, по привычке.

Но если сначала мне нравится то, с каким благоговением Лис, не отводя взгляда, следит за происходящим, потому что я принимаю это исключительно на счёт собственных заслуг, то на втором часу заседания начинаю немного ревновать.

Суд — дело интересное, не спорю, но как же я? Неужели из-за этих готовых передраться взрослых, Князев уже потерял ко мне всякий интерес? Чтобы проверить собственную теорию, принимаюсь вырисовывать сердечки на его бедре. Шершавая ткань джинсов приятно щекочет подушечки пальцев, а Лис, наконец, вспоминает, что может дышать — его дыхание становится резче, глубже и тяжелей.

— Ниса! — шепчет он одними губами и ловит мои пальцы.

Хорошо, что спинки скамеек достаточно высокие, и папе этого не видно, иначе плакали все мои оправдания про заинтересованность учёбой и проектом. Хотя что-то подсказывает, что он и так мне не поверил.

Князев так и не разжимает ладонь, продолжая удерживать в ней мои пальцы, чтобы не мешали ему слушать. А мне так хорошо, что хочется прямо сейчас признаться ему в любви. Просто, чтобы узнать его реакцию. А может, и не просто.

К счастью, прения заканчиваются, и судья объявляет перерыв до вынесения приговора. Он предупреждал, что ждать придётся не меньше получаса, но я всё равно не сумею утащить отсюда Князева до окончания процесса. Тем более, приговор — тема нашего проекта и то, ради чего мы сюда пришли.

Поэтому мы остаёмся у дверей вместе с теми участниками процесса, что не разбежались нервно курить на улице. Я утаскиваю Князева в другой конец коридора, чтобы не стоять в компании незнакомцев. Здесь, среди ветвистых папоротников в огромных горшках можно поговорить нормально.

— Тебе что, совсем не интересно, Ниса-киса? — лукаво интересуется Лис, а от радости, что он снова обратился ко мне так, как раньше, я чуть не переворачиваю цветочный горшок.

— Интересно, конечно. Просто в детстве я часто слушала судебные процессы из папиного кабинета и воспринимаю их как обыденность. Это ты смотришь на них, словно на волшебство. Представляешь себя одним из них? — Ловко стаскиваю с Лиса очки и, водрузив лёгкую оправу на собственный нос, хмурюсь, и старательно делая голос ниже, выдаю: — Уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Я — государственный обвинитель Князев, прошу суд вынести в отношении подсудимого обвинительный приговор…

Пародируя то, каким Лис станет в будущем, хмурю брови и поправляю очки на переносице, но он, не сильно впечатлённый представлением, отбирает своё имущество и возвращает на собственный веснушчатый нос. Кстати, на правой щеке — созвездие Центавра. Я рассмотрела его, пока наблюдала за Лисом в судебном заседании. Он любовался работой судьи, прокурора и адвокатов, а я — любовалась им самим, разглядывая альфы, беты, гаммы и метеоритные потоки Омикрон-центавриды.

Теперь он ворчит:

— Не похоже. А что, думаешь, у меня не получилось бы? — Князев хмурится с сомнением, а я знаю, что всё у него получилось бы, как обычно.

И пока мы, стоя слушаем приговор, я не слышу ничего, кроме собственных мыслей о том, что Лис знает, кем будет. Он точно добьётся своего. А кем буду я? И буду ли рядом с ним? Найдётся ли мне место рядом с ним, таким важным и значимым? Почему-то это сейчас кажется первостепенным. Я даже не запоминаю, сколько лет условного осуждения получают участники, и не замечаю взволнованного шёпота Лиса — он комментирует происходящее, пока остальные участники заседания расходятся.

— Ну как? — интересуется папа, когда в зале остаёмся только мы. — Могу предложить чаю, процессов на сегодня у меня больше не запланировано.

Я бы отказалась, но ради того, чтобы Князев мог выпить чаю с самим судьёй в святая святых, приходится кивнуть, а потом ещё час слушать их околоюридические разговоры. Лис в основном вдохновенно спрашивает, папа — с охотой отвечает, а я — чувствую себя лишней на этом празднике жизни. Тем не менее терплю и ем печенье — своё любимое, чёрно-белое. Отец такое не ест, и понятия не имею, зачем вообще хранит в собственном кабинете.

Спустя минут