В Поисках Персефоны - Сара М. Иден

стая определенно интересовалась Атласом больше, чем кем-либо другим. Даже Персефона, оказавшаяся в самой гуще схватки, получила больше травм от падения, чем от волков, хотя все могло измениться в один миг, если бы не подоспел Адам.

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

— Джозеф.

Тот поднял взгляд.

— Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. — Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

— Адам? — послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

— Что случилось? — В его голосе просквозила тревога.

— Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. — Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

— Возможно, тебе стоит присесть, — предложил Адам.

— Прости меня, Адам. Я знаю, ты хотел, чтобы я помогла с Персефоной. — Она, казалось, побледнела еще больше. — Я уверена, что подвела тебя. Ты, должно быть, так разочарован... — Ее голос сорвался. Мать сделала несколько судорожных вдохов.

— Сядь, матушка. — Адам взял ее под локоть и подвел к креслу.

Она слабо улыбнулась ему.

— Иногда ты так похож на своего отца, — произнесла она с затуманенным взором, — того добрейшей души человека.

Глаза Адама, должно быть, стали вдвое больше. Мать никогда не сравнивала его с отцом. До этого момента он не мог бы даже предположить, сочла бы она подобное сходство положительной или отрицательной чертой.

— Ты в порядке, матушка? — Адам наблюдал за ней с растущим беспокойством.

— О... — Она махнула рукой, хотя ее лицо было воплощением смятения. — Я надеялась, что ты никогда не узнаешь о моем самом постыдном изъяне.

— Изъяне?

— Я не умею вести себя с больными, Адам. Я становлюсь невыносимой. Всегда была такой и остаюсь сейчас. — Она вытерла глаза. — Даже когда я была ребенком, и кто-то из моих братьев или сестер простужался, я доводила нашу бедную няню донервного срыва своей суетой. Моя мать всегда говорила мне, что все изменится, когда я сама стану матерью — что проснется некий материнский инстинкт.

Адам совершенно запутался. Мать явно нуждалась в утешении.

— У Персефоны было много крови. Я не виню тебя за то, что ты оказалась не готова к такому.

— Я только усугубила ситуацию, я знаю! — Она снова вскочила и начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, утирая лицо дрожащей рукой. — Я всегда была моим собственным проклятием.

— Всегда? — Адам застыл, пораженный. Мать, эта икона самообладания, сейчас казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она выглядела настолько хрупкой, будто могла лишиться чувств от любого звука.

«Бедная женщина»... Адам лишь тяжело вздохнул.

— Второй хирург и вовсе выставил меня, отправил на два дня к священнику, — выдавила она сквозь рыдания, так что конец фразы потонул в слезах. — Изгнана... выброшена из собственного дома. От моего бедного мальчика.

— Погоди. — Адам замер. — Выставил? Второй хирург?

— Я уверена, что сделала только хуже. Я так нервничала, так переживала во время первой...

— Первой операции? — уточнил Адам.

Она кивнула и продолжила:

— И мне не становилось лучше. Напротив, становилось только хуже. Следующие хирурги требовали, чтобы я уехала еще до их приезда. И... и... — Она почти зарыдала. — Я была рада уехать. Счастлива! Что я за мать такая, если в подобную минуту помышляю лишь о бегстве? Это же против самой природы...

Мать упала на диван, громко рыдая. Адам тоже сел. Значит, всякий раз, когда она уезжала перед его операциями, она делала это по просьбе — нет, по требованию хирургов, если только ее рассказ не был преувеличен. Неужели ее поспешные отъезды действительно объяснялись непереносимостью вида больных?

Она всегда возвращалась, когда он уже шел на поправку, когда все трудности и опасности оставались позади. Но ведь были и другие случаи, когда она покидала Фалстоун, никак не связанные с болезнями, операциями или травмами. По крайней мере, он так это помнил. Возможно, у него просто было расстройство желудка или простуда, о чем он не сохранил воспоминаний. Адам не мог припомнить, чтобы отец болел в то время.

— Ваша Светлость? — вежливо спросил чей-то голос из дверного проема. Неужели никто в этом доме не понимает, что он занят важными мыслями? Каждые несколько минут, казалось, кто-то требовал его внимания.

— Что еще? — огрызнулся он.

Молоденькая горничная в дверях отпрянула. Адам узнал ее — ту самую, что подавала ему свежую воду, чтобы отмыть руки, и поддерживала