Реверс - Кейт Стюарт

— Ну и что ты хочешь узнать? — спрашивает Тэк.

— У кого-нибудь из вас есть дама, которая ждет дома?

— Да ни хрена, — отзывается Тэк. — И слава богу, потому что…

— Даже не вздумай это заканчивать, — предупреждает Истон, прекрасно понимая, куда я клоню.

А раз это сейчас мой единственный щит, я иду в наступление.

— Ну же, Тэк, продолжай, — тяну я.

— Я разведен, — спокойно говорит Сид, постукивая по безымянному пальцу без кольца. — На данный момент никаких «птичек», и это я тоже считаю плюсом.

— А вы, сэр? — обращаюсь я к Эл-Элу, чья внешность способна испарять трусики по всему миру. Мужчина ослепительно красив — хотя, конечно, не Истон Краун.

Губы Эл-Эла изгибаются в лукавой улыбке.

— Я джентльмен.

Даже Истон не выдерживает и с громким:

— Да ладно, чушь собачья! — протестует, когда в сторону Эл-Эла летит всё, что удалось выхватить с пола фургона. В разгаре этого хаоса пальцы Истона незаметно скользят вверх по моему бедру, и я тут же поворачиваюсь к нему, ожидая совсем другой реакции. Вместо этого ловлю предупреждающий взгляд, без права на обсуждение.

— Пристегнись. Сейчас же. Или я, блядь, останавливаюсь, — бросает он.

— Господи, — бурчу я и снова поворачиваюсь вперед, застегивая ремень.

Через пару секунд в плейлисте Истона звучит Only You Know Dion, редкий для него повтор. Он делает погромче, не отрывая взгляда от шоссе, пока сзади продолжается безумие.

— Что за хрень, золотая коллекция? — морщит нос Тэк.

— Именно. Классика. Слушай и, может, чему-нибудь научишься. И вообще, если ты не за рулем, не ной, — отрезает Истон своим фирменным категоричным тоном.

Похоже, это одно из правил фургона.

Не проходит и пары минут, как я теряюсь в мелодии и в воспоминании о тех минутах, когда он играл для меня в отеле. Несколько секунд мысленно обвожу взглядом его профиль. Он не смотрит на меня, но я знаю: он здесь, со мной.

Когда песня заканчивается, его взгляд наконец скользит ко мне.

— Твой первый раз, — тихо говорю я, только для нас двоих. — Жаль, что я не записала.

— Так даже лучше, — отвечает он, и я понимаю, запись лишь испортила бы ту близость, что хранится в памяти.

Я медленно киваю.

Меня тянет к нему с такой силой, что хочется просто рвануть вперед, даже несмотря на назойливое жужжание мыслей про «группи», крутящееся где-то на задворках сознания. Я не могу перестать смотреть на него. И не перестаю, миля за милей. До тех пор, пока Тэк не упирается татуированными руками в оба подголовника и не протискивает голову между нами.

— Так что между вами? — он кивает в сторону Истона, но смотрит на меня. — Этот чувак молчал всю дорогу до Остина и признался, что мы заезжаем за его девчонкой, только за пять минут до остановки.

Истон бросает на меня быстрый, немой, требовательный взгляд. Отвечать приходится мне. Его лицо непроницаемо, без единой эмоции.

— Мы друзья, — говорю я с трудом. Слова ложатся тяжело, будто предательство. — Близкие друзья, — подчеркиваю, бросая взгляд на Истона.

Он перестраивается в соседний ряд, проверяя «слепую зону», и в отражении зеркала я вижу, как дергается его челюсть. Ему мой ответ явно не понравился.

Мне тоже. Но мы не можем быть ничем другим. И мне каким-то образом нужно заставить его это принять, продолжая одновременно убеждать в этом саму себя. Сколько раз можно солгать себе, прежде чем ложь станет привычкой? Именно так я себя сейчас и чувствую — лгуньей. Потому что как, блядь, мне сопротивляться этому мужчине? Но я должна. И обязана сделать эти слова правдой.

Отец всегда говорил, что правильное и сложное чаще всего одно и то же. В случае с Истоном Крауном сопротивляться ему окажется самым тяжелым испытанием в моей жизни.

Неудовлетворенный ответом, Тэк не отступает:

— А как вы, «близкие друзья», вообще познакомились?

Вот в чем суть. Я произношу это вслух, словно напоминая нам обоим:

— В самой невозможной из ситуаций. Поверь, ты бы мне не поверил, даже если бы я рассказала.

— А ты попробуй, — не унимается Тэк.

— Эй, мужик, сядь назад, — резко, но сдержанно бросает Истон. — Я в зеркало ни хрена не вижу.

Тэк закатывает глаза, явно считывая попытку Истона свернуть разговор. Но она срабатывает. Вскоре парни переключаются друг на друга, и разговоры заглушают щелчки открывающихся банок пива.

Меня на секунду накрывает тревога: не напьются ли они к выходу на сцену. Но Истон смотрит на стремительно темнеющую дорогу и выглядит совершенно спокойным.

После слишком долгой, непривычной для нас тишины я всё-таки решаюсь заговорить:

— Прости… я просто не знала, что еще сказать.

Он едва заметно кивает. Но я знаю, это не тот ответ, которого он хотел.

И в следующие два дня я твердо решаю сделать всё, чтобы он понял — другого ответа у меня просто нет.

***

Как только мы подъезжаем к небольшому концертному залу, парни выскакивают из фургона так, будто у них под задницей пожар. До начала шоу остается всего полчаса. Истон наотрез отказался делать третью остановку «отлить», и в ответ ребята пригрозили справить нужду прямо в море бутылок из-под пива, валяющихся на полу.

Само собой, после первой остановки пути назад уже не было. В итоге до площадки мы добрались, остановившись четыре раза.

Теперь у всех приподнятое настроение, даже у Истона, которому я не позволила снова уйти в радиомолчание на всем пути до Оклахомы. И, что удивительно, он сам, кажется, был не меньше меня настроен вернуть то легкое, теплое состояние, в котором мы находились, когда он заехал за мной. Пока мы договаривали и наверстывали упущенное, я всё отчетливее замечала, как изменился он по сравнению с нашей первой встречей. Его улыбка появляется легче, свободнее. И чем внимательнее я за этим наблюдала, тем отчетливее понимала: часть его прежней угрюмости была связана с тем, что тогда он и сам стоял на перепутье — именно в тот момент, когда наши пути пересеклись.

Мы оказались рядом друг с другом тогда, когда обоим был нужен кто-то, кто поможет взглянуть на вещи иначе и расставить всё по местам. Наверное, именно поэтому мы так быстро сблизились — и так прочно. Одно я знаю точно, он дал мне тот самый взгляд на жизнь, которого мне не хватало. Проблема лишь в том, что вместе с ним пришли и новые испытания. Например, необходимость в ближайшие сорок восемь часов удерживать себя от желания обвить ноги