Тебя одну - Елена Тодорова

— Выдержишь? — дерзко бросаю, цепляясь за его шею руками.

— Проверим, — ухмыляется и, не мешкая, опускается на пол.

Меня аккуратно, но уверенно нанизывает на свой молот.

Я веду бедрами — вверх-вниз, в сторону, выкручиваюсь, зажигаю.

— Господи, ведьма… — хрипит, пытаясь подстроиться под эту тряску, а потом вдруг звонко хлопает меня по заднице пятерней. — Ох, блядь… Я сдохну с тобой… Ты самая охуенная женщина на свете!

— Богиня, — подсказывая, опираюсь ладонями в его плечи и ухожу в глубокий тверк — резко, ритмично, вызывающе.

— Черт… Блядь… Да твою ж мать… — выдает Дима, судорожно вжимая пальцы в мою талию. — Богиня! Да, сука! Да! Богиня!

— Что, Владыка, уже теряешь голову? Так быстро? — издеваюсь, хотя сама уже на грани.

Не торможу, рассчитывая затверкать его до изнеможения, но он снова шлепает меня по заднице, стискивает лапами и сдергивает с члена. Бросает спиной на пол и сам сверху сваливается.

Лицо в тени, но глаза сверкают.

О да, он охотник. Я жертва.

— Ох… — выдыхаю, не успевая даже сфокусироваться.

— Что, Богиня? Показать тебе, кто правит твоим миром? — делает ставки, поднимая мои ноги повыше и снова заполняя до самого конца.

Я выгибаюсь, чувствуя, как внутри тотчас разлетаются искры.

— Дим… Дима… — цепляюсь за его плечи, за шею, впиваюсь ногтями в спину. — Еще… — выдыхаю, кусая губы.

— Еще? — в его голосе победное торжество. — Держись, Богиня.

И вот он уже трахает меня в том же бешеном темпе, с которым я только что тверкала на нем.

Я теряюсь. Мир размывается. В груди — агония, ниже — пожар, по венам — замкнувшие провода. Удовольствие налетает шквалом — хлещет, скручивает, выворачивает.

— Фиалка… — хрипит Дима, толкаясь до упора.

Его тело напрягается, мышцы каменеют, пальцы адски сжимаются на моих бедрах. Кончает так бурно, что меня чуть не размазывает.

Когда все стихает, мы еще немного лежим, чувственно целуясь, а потом решаем, что делать дальше.

— Слушай, а поехали купим еды на себя и детей… Заберем их из кино и перекусим где-то на смотровой.

— Вот это я понимаю — деловое предложение, — одобряет Фильфиневич, хлопая меня по все еще голой заднице.

— Лучшее, что ты когда-либо получал, ведь правда?

— Сто процентов!

38

Я верю не только в царство небесное. Я верю в царство любви.

© Амелия Шмидт

Ночь. Звонок.

И Дима оповещает:

— Началось.

Именно эта фраза знаменует перемены в, казалось бы, уже отлаженной жизни. Первенец моего мужчины готов появиться на свет.

— Я обещал Белле, что буду с ней в больнице во время всего процесса. Нужно поговорить с врачами, все устроить… — добавляет он, возвращая телефон на тумбочку. — Ты со мной? — спрашивая, притягивает меня к себе.

С нежностью трется губами о мои губы. Несколько раз целует.

Но я мало что чувствую.

Сердце получает укол такой силы, будто в него вонзилась стрела. Вонзилась и застряла. Я пытаюсь дышать с ней, не морщась от боли, которая захватила буквально все нутро.

А Дима, застывая, вглядывается мне в глаза и ждет какой-то реакции.

— Нет, конечно. Ни в какую больницу я не поеду. Четвертый час ночи. Я лучше посплю, — лениво отмахиваюсь и для наглядности между делом зеваю. — И потом… У меня с утра курсы — первый выезд в город. А после обеда занятия. Нужно быть свеженькой, как огурчик.

Дима выглядит крайне обеспокоенным и чересчур настороженным.

— Я бы не ехал, но у Беллы никого… — поясняет с ненужной внушительностью, будто пытаясь мне что-то втолковать.

Я резко прочищаю горло, всю поверхность которого оккупировало рвущееся в клочья сердце, и перебиваю:

— О чем речь, Дима? Разве я просила, чтобы ты не ехал? Я рада, что ты выполняешь свой долг.

— Да какой долг… — выдыхает он с каким-то раздражением. — Послушай, Ли…

— Ну ты издеваешься? — вновь перебиваю его я, уже пальцем на время указывая. — Все. Пока, — отворачиваюсь и выключаю свет на своей стороне. — Удачи. Пусть все пройдет как надо, — пожелав это, натягиваю на голову простынь.

— Даже не поцелуешь меня?

Я вздыхаю, выбираюсь из укрытия, исполнительно целую, ласково скребу ногтями его затылок и с улыбкой смотрю в его хмурое лицо.

— Это все, мой Господин?

Фильфиневич веселья, естественно, не разделяет.

Нервно облизывая губы, хрипло напоминает:

— Я тебя насквозь.

— Точно, — выдаю, вскидывая указательные пальцы вверх. Киваю, мол, принимается. И отражаю: — Я тебя тоже.

Еще раз целую и, махнув на прощание рукой, ложусь обратно. В ту же позу — с простыней на голове.

Тишина длится недолго.

Буквально пару секунд спустя Дима встает с кровати и начинает двигаться.

Шаги по полу — сначала медленные, будто он еще сомневается, затем увереннее. Вода включается резким напором, за которым следует мерный скрежет зубной щетки. Полоскание. Плевок. Повтор.

Шорох одежды — точно знаю, когда он натягивает брюки, а когда рубашку. Кажется, даже неторопливое застегивание пуговиц слышу. А потом характерный щелчок часов на запястье и тонкое звяканье пряжки ремня.

Брызги парфюма. Запах тут же стелется по комнате и забирается ко мне под простыню.

Шаг. Еще один.

Пальцы постукивают по экрану телефона — наверное, проверяет время. А возможно, читает новое сообщение.

Звон сжатых в ладони ключей.

Шаг, второй… Остановка у двери.

Знаю, что он смотрит в мою сторону. Проверяет: вдруг я не сплю и выгляну, чтобы еще раз попрощаться.

Я не показываюсь. Зажмуриваюсь и застываю.

Ручка с негромким скрипом поворачивается, Фильфиневич выходит в коридор и осторожно прикрывает за собой дверь.

Все замирает.

Я зарываюсь в постель еще глубже, как кочевник, прячущийся от беспощадного зноя пустыни.

Боже мой…

Кем бы ты ни был в настоящем, случается, что душа рвет якоря и уносится к своим истокам.

В глубь веков.

К боевому кличу предков, что гремел над полем брани, вплетаясь в грохот копыт и звон оружия. К гимну, который вырывался из груди с горечью и восторгом, звенел в жилах и запечатывался в крови. К ритуальным танцам, в которых тело вспоминало движения, переданные сквозь поколения. К древним молитвам, взывающим к богам, земле и небу.

К тому моменту, когда поднимала меч, защищая свой народ. К тому мгновению, когда сама рожала. К тому часу, когда Дима, окропив нашего ребенка своей кровью, возносил его над живыми и мертвыми.

Зачатие, вынашивание и рождение — это величайшее таинство. Акт творения, ради которого земное сплетается с божественным. С этого начинается вечность, творится история.

И сегодня… Все это происходит без меня.

Этот раз не мой.

Не в этом будущем. Не в этом