Тебя одну - Елена Тодорова

Роза Львовна продолжает улыбаться, будто играет в старую игру, где правила известны только ей.

— Что ты пытаешься сказать? — мой голос ровный, но в нем уже звенит сталь.

— Ой, девочка… — она сочувственно цокает языком, кокетливо склоняя голову набок. — Знаешь, самые громкие сцены играются за кулисами.

Мои ногти впиваются в упаковку букета.

Хватит.

Делая шаг в сторону, жестко отражаю ее взгляд.

— Ты выбрала дерьмовый момент для цирка, — отрезаю, прижимая цветы к груди и толкая, наконец, дверь.

Но ее методоточивый голос вонзается мне в спину раньше, чем та успевает захлопнуться.

— Этот ребенок не Фильфиневича. И он об этом знает.

39

Я рождена шаровой молнией.

© Амелия Шмидт

Меня корежит. До основания.

Но я не оглядываюсь. Не даю себе ни секунды на осознание. Просто притягиваю дверь, оставляю эту гниль с той стороны.

Белла стоит у кроватки с младенцем. Хрупкая, как фарфор, но не сломленная. Бледность придает ей почти ангельский вид. Волосы растрепаны, губы сухие, пальцы скручены на бортике, но даже так она прекрасна — с этим диковатым материнским блеском в глазах.

И с ужасом.

Она боится.

Меня.

Себя.

Той информации, что выдала старая кляча.

Я чувствую этот страх. С поразительной ясностью ощущаю, как он множится, заполняя собой все пространство.

Но не даю ему силы.

Заставляю себя улыбнуться, несмотря на то, что внутри трескаются своды и зреет буря. Тем самым подаю Белле простой сигнал: спокойствие, мир, контроль. Я не буду устраивать сцен. Мне не нужно, чтобы она металась в переживаниях и страдала.

Я слишком хорошо помню, что такое роды. Первые материнские чувства. Беспомощность осознания, что твое сердце теперь живет отдельно от тебя.

Кладу цветы на тумбочку, а мишку и остальные подарки — на кровать. Рукам без ноши становится свободно, но эта легкость, увы, никак не касается ни груди, ни сердца, ни души.

— Не бойся. Я его не трону. Никогда. Даже не посмотрю, — обещаю, сохраняя железное самообладание. — Теперь в этом нет необходимости, — смешок, что срывается после этих слов, слишком острый, чересчур рваный. Звучит почти как всхлип. Перебиваю эффект отточенной до совершенства ослепительной улыбкой, за которой не должно быть видно ни боли, ни гнева, ни пустоты. — Имею в виду, конечно, исключительно визуальное изучение. Вред причинять я и раньше не собиралась.

Пальцы Беллы расслабляются, плечи отходят назад. Она делает глубокий вдох и шагает ко мне.

— Мне жаль, что ты узнала подобным образом… — сообщает искренне, с удивительной заботой. А меня будто огнем опаляет. Облизывает раскаленными языками. Ранит стремительно и очень глубоко. — Дима мне очень помог! Он замечательный человек!

Ее голос дрожит, но даже если в нем и есть раскаяние, оправдания и желания защититься все равно громче.

Гораздо громче.

Лично для меня ее слова больнее, чем если бы она вдруг взяла мои руки и принялась полосовать мне лезвием вены. По крайней мере, это было бы честнее!

Я дышу. Дышу. Дышу.

Изо всех сил пытаюсь не дать этой боли сожрать меня заживо.

Воздух царапает горло. Не проходит дальше обугленной грудной клетки. Застревает в верхних дыхательных путях.

— Мне, правда, жаль тебя…

— Жаль?!

Я вспыхиваю так резко. Едва не взрываюсь.

Белла вздрагивает. Начинает судорожно объясняться:

— Реня о тебе рассказывала. Говорила, как болезненно ты переживаешь. Но…

Я не слышу, что она говорит дальше. Чересчур яростно кровь стучит в висках.

— Она знала?

Сжимая пальцы в кулаки, с ужасом жду ответа.

— Нет, — выпаливает Белла, мотая головой. Впиваясь в ее лицо взглядом, пытаюсь различить ложь. Уцепиться за какую-то фальшь. Но вижу лишь панику, разбитость, запоздалое сожаление. — Она не знала. Дима требовал, чтобы я молчала.

Значит, все-таки он… Он требовал. Он все это придумал.

Бьет.

Как же сильно бьет!

Жестоко. Мощно. Бесповоротно.

Внутри все громыхает, ломается, трещит, крушится.

Предательство. Единственное, что я чувствую. Оно сносит, превращая в руины все, на чем я стояла.

— Но в ВИП-комнатах камеры. Роза Львовна видела, что между нами не было секса. Пробовала шантажировать. Когда же ничего не получилось…

Я замираю. Ноздри раздуваются, как у зверя, учуявшего кровь.

— Зачем? — выдыхаю я едва слышно.

Голос не просто тихий. Он смертельно опасный.

Белла сглатывает. Ее взгляд мечется, будто она ищет выход, которого нет.

— Этого я не знаю… Дима сказал, только ты поймешь…

Я пойму?! Я?!

Голову разрывает ураган. Грудь раздирает что-то черное, липкое, горячее.

Резко развернувшись, покидаю палату. Пересекаю коридор, спускаюсь по лестнице вниз и вылетаю за дверь больницы. В мир, который для меня утратил свою целостность.

На улице жарко, а меня трясет. Внутри морозильная камера. Эмоции хранятся в залитых формалином емкостях.

Твой Идол: Где ты? Я был в студии. Звонил сто раз. Приехал домой — тебя и здесь нет.

Сообщение от Димы. Сообщение. Прокручиваю, чтобы начать соображать. Оглушена ведь. Напрочь.

Твоя Богиня: Я сейчас приеду.

Отправив ответ, ловлю такси и направляюсь по адресу, который считала своим домом. В дороге не думаю. Нет такой возможности.

Один взгляд на Фильфиневича, и он все понимает. Один взгляд, и я чувствую боль.

Она, блядь, прорывается, чтобы раздербанить меня на куски.

Казалось бы, сколько можно? Сколько, мать вашу, можно переживать одно и то же?! Оказывается, можно! Снова. И снова. И снова!!! С каждым витком адский круг замыкается все жестче, плотнее.

Без просветов. Без права дышать.

— Значит, сговор. Ребенок не твой, — выдыхаю я блекло. Без эмоций. Вроде и интереса к этому вопросу нет. Настолько истощена морально, что нет уже ничего, кроме боли. Просто узнать бы: — А зачем?

Фильфиневич молчит.

Глаза, скулы, плечи, руки — весь в напряжении. Но в то же время в нем нет сожаления. По чувствам только союзная с моими ощущениями боль.

Хищная. Алчная. Выжигающая изнутри.

— Ты сказала, что никогда не будешь со мной, — говорит хрипло, срываясь на низкие вибрации. — Что в этой жизни я для тебя ни черта не значу. Но я не смог тебя отпустить.

Замолчав, Дима переводит дыхание. Показывая, что его броня тоже сплошь потрескана, прикладывает усилия, чтобы сдержать бурлящие за грудиной эмоции.

— Когда ты исчезла, я перебирал каждую возможность, Ли. Что мне сделать, чтобы ты вернулась? Этот вопрос не давал мне покоя. Долбил виски. Рвал душу. Ночью и днем, — его голос становится резче. Глаза мерцают той дьявольской силой, которую я успела похоронить со всем плохим, что было между нами в прошлом. — Единственный выход, который я видел — это твоя боль. Я знал, что она сильнее