Тебя одну - Елена Тодорова

Не мешаю. Опускаюсь на диван, упираю в колени локти, сплетаю пальцы и прижимаю их к подбородку.

Внутри все рушится. В куче держит то, что Лия не кричит, как раньше, что никогда не простит. Что она не прощается навек. Что любовь, при всей тяжести ситуации, сильнее боли и ярости.

Я тоже другой. Разница есть даже со вчерашним. Да, блядь… Даже с утренним. Даже с той секундой, когда Фиалка вошла в дом.

И прежним я уже не стану.

— Где будешь? — все, что спрашиваю.

Она не смотрит. Сметает с полки какие-то фотографии.

— У бабушки.

Стискиваю пальцы крепче. Костяшки белеют.

— Я все так же сильно люблю тебя, — выдыхаю, наблюдая, как она мечется по комнате, собирая вещи. — Час назад думал, что буду тебя любить, даже если ты снесешь мне голову.

Руки Фиалки застывают, словно она слышит, но не до конца верит.

— А сейчас... — продолжаю, когда ее взгляд, наконец, цепляется за меня. — Сейчас я понимаю, что буду любить тебя, даже если ты окончательно выберешь себя.

Лия не двигается, не дышит.

— Я больше не нарушу твое пространство. Не сыграю на слабости. Не загоню в угол. Не возьму хитростью, силой, шантажом… — замолкаю, прокручивая в голове все, что мы пережили, и как же, мать твою, много дерьма я натворил. — Не заставлю выбирать меня через боль. Клянусь. Но я буду приходить, Ли. Буду носить тебе свою любовь, как кофе на завтрак. Как воздух, которым дышу.

Она уезжает.

Мне тяжело без нее. Но той безнадеги, что душила осенью, я не чувствую. Знаю, что мы еще встретимся. Что она снова посмотрит на меня так, как смотрела когда-то. Потому что любовь — это не про страх. Не про насилие. Не про принуждение.

Любовь — это про возвращение.

А мы, наконец, дошли до того, чтобы не уничтожить друг друга, а дать себе шанс. Вернуться в отношения, когда уляжется буря. По доброй воле.

Я верю в это.

[1] Адонай Элохейну, Адонай Эхад (иврит.) — Господь — Бог наш, Господь — Един.

41

По-моему, я заслужил поцелуй.

© Дмитрий Фильфиневич

— Она тебе — членовредительство, а ты в нее — членовмешательство. Оптимальный вариант, чтобы действовать прямо сейчас, — распыляет свою философию Тоха, пока я кидаю мясо на гриль. — Уверен, что Шмидт простит тебе любую хуйню. Но бронник все же купи.

Я коротко ржу, потому как, хоть и с некой тоской, но действительно легко воспринимаю ситуацию.

— Хватит нести херню, лось. Тебя там на съемках «Смешариков» ждут.

— Пошел ты, олень. Меня ждут только девчонки.

— Ага, конечно. Прям ждут.

— Тебе телефон показать, сколько у меня запросов на вечер? — демонстративно трясет трубой. — Смотри, я кидаю «точку», и через десять минут здесь собирается толпа моих фанаток, — делает паузу, отхлебывает пиво и с мудрой мордой добавляет: — Потому что за хорошим ебуном бабы ходят табуном. Учись, салага.

— Никаких, блядь, «точек». Мне твои шалавы тут на хрен не нужны.

— Я теоретически, — отбивает, делая еще глоток. — Ладно, вернемся к делу. Ты, конечно, дебил еще тот. И, справедливости ради, причины комплексные. Не само насралось. Но, блядь, месяц прошел, как ты к ней «поговорить» ходишь. Пора признать, что это ни хуя не работает. Давай действовать решительнее.

— Угу. Сейчас возьму лом, и поедем высаживать Шмидтам дверь.

Тоха фыркает.

— Естественно, не так, чтобы угондонить отношения полностью. Но, блядь, мы не свидетели Иеговы, чтобы топтаться у порога. Сегодня, — акцентируя, вскидывает указательный палец, — мы войдем внутрь.

Я раздраженно двигаю языком под верхней губой и, не глядя, переворачиваю мясо на гриле.

— Позволь поинтересоваться, каким образом?

— Я записался к Ясмин на консультацию, — заявляет додик, всем своим видом кося под гения.

Скрипнув зубами, склоняю голову набок.

— О чем ты фантазируешь, гонимый? Она за деньги не принимает!

— Все верно. Не принимает. Знаешь, какую комбинацию я провернул, чтобы записаться? Все стратеги мира обосрутся!

— Это мы с тобой обосремся, если сунемся в дом к Шмидтам. Напоминаю, дятел: там даже кот агрессор.

Тоха расправляет плечи.

— Я продумал все ходы.

— Охренеть ты молодец! И что же подразумевает твой великий план?

— Работаем под прикрытием.

Через час мы с этим долбоебом стоим у двери Шмидт, наряженные так, что хоть сейчас в программу «Дикость древних культур». Пестрые платки, расшитые балахоны, четки, браслеты, бусы и прочие амулеты — полный шарлатанский набор. Хрен его знает, к какой народности это относится, но факт остается фактом: на мне шелковый халат и чуни Алладина.

— Ты, блядь, реально конченый, — шиплю, натягивая долбаный платок на глаза.

— Еще спасибо мне скажешь, — утверждает Тоха, беззаботно разглаживая складки на своем балахоне для просветленных.

— Встретить бы сейчас сотрудников «ФИЛИНСТАЛЬ»… — мандражирую я. — Начальник, сука. Серьезнейший человек, а вид как у мудилы.

— Я вижу только свет в конце туннеля, — протягивает Тоха, начиная играть свою шизанутую роль.

— Ебаный, блядь, маскарад, — скриплю я. — Мы не свидетели Иеговы, ты прав. Мы хуже.

Резко замолкаю, потому как дверь квартиры открывается, и перед нами вырастает Ясмин. Я еще помню, как она била меня распятьем по лбу, но сегодня страшит не это. Сука, конечно же, не это.

— Мир вашему дому, — выдает Шатохин, складывая перед собой руки и отбивая нижайший поклон. Я молчу, чтобы не выдать себя голосом, но пассаж приходится повторить. — Мы ищем очищения, сестра, — заливает этот шут, едва успев выпрямиться.

Твою мать… Кашляю в кулак, чтобы не заржать.

Ясмин изучает нас не меньше минуты. Я, мать вашу, обливаясь потом, несколько раз нервно поправляю очки, которые, к слову, тоже не Dolce&Gabbana, а чистейший Привоз-колхоз. Оправа на пол-лица, стекла мутные, звезды в углах. Чувствую ее пристальный взгляд. Пронзает, будто сканирует душу.

Все, пиздец… Сейчас вычислит. И борода Гэндальфа не поможет.

Тоха, этот ебанутый будда в балахоне, продолжая держать благостное выражение лица, кланяется еще раз и тем самым перетягивает внимание обратно на себя.

— Очищения, говорите? — вопрошает Ясмин, не скрывая подозрения.

Лось невозмутимо кивает.

— Истинного. Духовного. Полного, — тянет нараспев, упорото делая вид, что он сейчас не лютую хуйню несет, а декларирует древнее монастырское писание.

Ясмин сдвигает брови.

— Полного?

— Полного! — радостно вторит Тоха. — До дна!

«Сука… Идиот…» — сокрушаюсь я мысленно.

Но сокрушаюсь недолго. Потому что старуха вновь поворачивается ко мне.

Дерьмо. Дерьмище.

Если она меня узнает… Все, хана.

— А этот чего не разговаривает? — отмечает очевидную странность.

Шатохин без промедления подкидывает лапши:

— Он