Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Мне кажется, вы стали избегать меня, — грустно сказала она. — Я понимаю, вам неприятно меня видеть. Я и сама себе противна… На прошлой неделе я просила Андрея Львовича отпустить меня в обитель хотя бы на пару месяцев, но он воспринял мои слова болезненно — стал говорить, что скоро освободит меня вовсе…

Филипп продолжал молчать, от ярости пальцы сжались в кулаки.

— Не смотрите на меня так, Филипп. Пожалуйста… — В глазах её задрожали слёзы, очень чистые, почти хрустальные. — Я виновата перед вашим отцом, но я не могла поступить по-другому. Вы поймёте это, когда сами полюбите…

Филипп резко поднялся, точно высвободилась сжатая до предела пружина:

— Сударыня, в ваших устах слово «любовь» звучит кощунственно! Ибо значение его вам неведомо! Вы изменяете отцу много лет. Я всё знаю! Если бы я не боялся, что известие это убьёт батюшку, я сообщил бы ему о вашем распутстве… Но клянусь, если ещё хоть один из ваших галантов переступит порог моего дома, я убью и вас, и его!

Княгиня смотрела с непритворным ужасом, словно он только что сошёл с ума и сделался буен. И в душе Филиппа вновь шевельнулось сомнение.

— Что вы такое говорите, мой мальчик… — Из её глаз хлынули слёзы. — Я никогда не изменяла вашему отцу ни с кем, кроме барона.

— А как же кадет Ладыженский? Или он тоже вас чем-нибудь шантажировал? Как вы могли?! Чего вам не хватало? У вас же было всё! Деньги, наряды, драгоценности… Вы блистали в свете… И всё это дал вам мой отец! Он любит вас всем сердцем! Он взял вас без приданого, безродную, нищую. Где ваша благодарность?! Как вы могли так подло его предать?!

Голос сорвался, и Филипп почувствовал, что сейчас постыдно разрыдается. Он бросился к окну и уткнулся лбом в холодное стекло, сжимая зубы. Злые слёзы прожигали глаза, точно кислота, Филипп изо всех сил пытался сдержать их.

Сзади послышался шорох, что-то звякнуло, булькнуло, и спустя несколько секунд, плечо мягко тронула её рука. Филипп отшатнулся, как от гадючьего жала, но княгиня всего лишь протянула ему бокал.

— Выпейте, Филипп, и успокойтесь. Когда-нибудь вы поймёте, как были ко мне несправедливы. И будете казниться…

Вложив бокал ему в руку, она длинно всхлипнула и выбежала из комнаты.

Филипп залпом проглотил вино и с яростью швырнул бокал об стену. Осколки хрустальным дождём брызнули во все стороны. Он повернулся, чтобы идти к себе, но вдруг знакомая комната поплыла перед глазами, пол закачался, и Филипп замертво рухнул на мягкий персидский ковёр.

* * *

Очнулся Филипп от крика.

— Мерзавец! Негодяй! Как ты посмел?!

Он с трудом оторвал от ковра, на котором лежал, тяжёлую голову, тут же налившуюся пульсирующей болью, и медленно сел. Перед ним стоял отец, глаза его пылали, он выкрикивал какие-то ужасные слова, и Филипп, зажмурившись, решил, что видит кошмар.

Но в следующий миг некая сила, убеждающая в яви происходящего, ухватила его за шиворот и рывком подняла на ноги. Ворот рубахи затрещал, а Филиппа закачало из стороны в сторону.

— Что случилось, батюшка? — прохрипел он, хватаясь за спинку кресла, чтобы не упасть. Подкатывала тошнота, и перед глазами всё плыло и качалось.

— Что случилось?! — яростно заорал старый князь и, схватив Филиппа за грудки, тряхнул так, что разорвал рубашку до пояса. Филипп, с трудом державшийся на ногах, повалился на диван. — Как ты мог?! Ведь ты же сын мне… Я понимаю, ты никогда меня не любил, но ведь должно́ же в тебе быть хоть какое-то понятие о чести? Ведь ты же не скот безмысленный! Девок дворовых силой и то брать негоже…

— Батюшка, я не понимаю, — язык у Филиппа отчего-то заплетался, слова выговаривались с изрядным трудом, — объясните, чем я вас оскорбил…

— Ты презрел все мыслимые законы, и Божьи, и человеческие! Ты посмел посягнуть на жену своего отца, которая стала для тебя почти матерью! Ты исчадье ада! Ты был так пьян, что даже не помнишь, что натворил! Ведь ты же на ногах не держишься! — И он влепил с трудом поднявшемуся сыну пощёчину, от которой тот вновь упал.

— Я тебя в остроге сгною… — процедил он с ненавистью.

В эту секунду дверь открылась, и вбежала Мария Платоновна. Она с плачем бросилась между Филиппом и мужем и обняла Андрея Львовича.

— Прошу вас! Пожалуйста, не надо! Он был пьян, он не понимал, что творит, его же на каторгу отправят! Не надо, Андрей Львович, умоляю вас! — Волосы её растрепались, на опухшей губе запёкшаяся кровь, рубашка под распахнувшимся бархатным шлафором порвана и под ней, на шее и руках, виднелись кровоподтёки.

— Неправда! — Голос у Филиппа был сиплый и едва слышался. — Ничего того не было! Эта женщина лжёт! Она лжёт и изменяет вам, батюшка!

— Ах ты негодяй! — Отец, сжав кулаки, шагнул к нему, и княгиня с воплем повисла на муже.

— Убирайтесь вон! — процедил отец. — Вы мне боле не сын! Я отпускаю вас, дабы не трепать имя Марии Платоновны по судам, и молите бога, чтобы я больше вас никогда не повстречал. Убью!

И, обнимая рыдающую жену, князь вышел из библиотеки, яростно хлопнув дверью.

Ничего не понимающий, раздавленный, ошеломлённый Филипп сквозь невыносимую боль обвёл комнату взглядом. Сам он был в одном нижнем белье, а на полу валялись три пустые бутылки из-под венгерского вина.

* * *

Едва удерживаясь в седле от накатывающей волнами дурноты, Филипп подъехал к дому Владимира. Его сильно тошнило, а голова болела так, что казалось, вот-вот разлетится на тысячу осколков.

С трудом спустившись на землю, он бросил поводья подоспевшему конюшонку и, пошатываясь, вошёл в дом. 93

Увидев его, друзья, сидевшие в гостиной, разом вскочили. Однако приступить к расспросам им удалось лишь часов через пять, когда Филипп смог хотя бы более или менее членораздельно излагать свои мысли. Способствовали тому целительный травяной отвар, приготовленный кухаркой, и обливание водой из колодца.

Когда Филипп, с трудом ворочая непослушным языком, завершил свой рассказ, некоторое время оба друга потрясенно молчали.

— Вот так история… — пробормотал Владимир растерянно. — Слушай, а ты точно не… ну, в общем… не…

— Ты хочешь сказать, не напивался до беспамятства и не насиловал жену моего отца? — любезно подсказал Филипп.

Владимир покраснел и отвернулся.

— Ты пил что-нибудь после разговора с ней? — сосредоточенно размышляя, спросил Алексей.

— Она подала мне бокал с вином, — Филипп сморщился болезненно, от воспоминаний его вновь затошнило, — перед тем, как уйти. Я выпил и больше ничего не помню…

— Эх, князь, — Алексей тяжко вздохнул, — ведь я предупреждал тебя, чтобы ты не подавал