Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

И Алексей выругался, зло и чётко выговаривая слова. Филипп потрясенно смотрел на него — ещё ни разу он не слышал от друга сквернословия.

— Я узнал её, когда вместе с Владимиром в первый раз приехал к тебе в образе Алексея Бекетова. Ты не представляешь, что я испытал, увидев её перед собой лицом к лицу! Той же ночью я выбрался из окна, сел на коня и прискакал в ваше поместье. Забрался в дом, тайно, точно вор, проник в её комнату. Я стоял возле постели, она спала, такая прекрасная, невинная, юная, как Геба, а я боролся с собой: наброситься и задушить её своими руками или покрыть поцелуями её тело… Я не сделал ни того ни другого, просто вышел, как вошёл, и вернулся назад. 90

— Ты всё ещё любишь её? — Филипп глядел во все глаза.

— Нет. Я переболел ей, как оспой. Только шрамы остались не на лице, а в душе. Говорят, кто болел оспой, уж больше не заболеет, так что я навеки излечился от чувств к этой женщине.

Вскочив, Филипп заметался по комнате.

— Господи, мне кажется, я сойду нынче с ума! Неужто всё это правда?.. Как же так… Она так любит отца, так хочет исцелить его от душевного упадка, так мечтает родить ребёнка, чтобы он перестал помышлять о смерти… Мне так жалко её было… Сердце разрывалось смотреть, как она страдает. Я едва не изменил с ней Елене… И что же, всё это — ложь?!

— Она хочет родить ребёнка, понимая, что ты главный наследник отцовского состояния. Более того, ребёнок ей нужен любой ценой, именно потому она и пыталась тебя соблазнить. Ведь родись у неё ребёнок, жизнь её будет обеспечена при любом завещании. Даже если бы отец всё отписал тебе, неужто ты оставил бы кровное дитя? Ты сам не понимаешь, из какой западни тебе удалось выскользнуть без потерь. Если бы ты тогда допустил слабость, ты разрушил бы жизнь и себе, и Елене.

— Нет, Алёш, я всё-таки не могу поверить… Это какая-то ужасная мистификация. Она умоляла не вызывать барона, на коленях стояла, плакала, твердила, что отец не переживёт. Она даже в монастырь собиралась…

— И какие чувства ты при этом испытывал?

— Желание как можно скорее убить мерзавца!

— Ну вот видишь, она очень грамотно направила тебя по тому пути, что был ей всего выгоднее. Умная женщина.

Филипп потерянно молчал. В третий раз за этот день он испытывал потрясение.

— И ещё. Я не говорил тебе. Это барон фон Ропп написал донос на моего отца. Так что убить его — моя самая заветная мечта… Но сейчас сие невозможно. Я слыл лучшим фехтовальщиком в академии и, вызвав барона, был уверен в победе, но он разделался со мной, как со школяром малолетним. Ни тебе, ни мне его нынче не одолеть… Я предлагаю на время забыть про барона. — Алексей устало потёр глаза. — Мы должны научиться владеть шпагой не уязвляемо. Предлагаю нанять фехтмейстера и заниматься вместе.

— А отец? Как же он? Он будет жить, уверенный, что с ним рядом нежная и любящая жена, а на деле она жадная хищница, бесчестная и похотливая.

— Ты думаешь, ему станет легче, если он узнает, что представляет собой его супруга?

— Нет, конечно, но так ведь не может продолжаться дальше!

— От того, что барон тебя убьёт, ничего к лучшему не переменится. Княгиня будет продолжать жить, как ей пожелается, а Андрей Львович лишится единственного сына. Я тоже должен отомстить за отца. Но сейчас я могу лишь впустую потерять собственную жизнь, а оскорбитель останется жить и насмехаться надо мной. Я обязан одолеть его, а для этого мне надобно научиться фехтовать не хуже барона.

— Ты прав, — Филипп чувствовал чудовищную усталость, — как всегда.

— И ещё одно, — помолчав, добавил Алексей, — постарайся не показывать княгине, что больше не веришь ей. Эта женщина умна и опасна. Берегись её!

* * *

В очередной раз встретившись с Лестоком, Алексей вновь с разочарованием убедился, что ничего нового не произошло. Француз был хмур, слова цедил сквозь зубы, а когда Алексей спросил, не стряслось ли какой беды, выругался и сообщил, что Елизавета, будучи с утра не в духе, велела ему приложить свой боевой задор к чему-нибудь полезному и явить рьяность и борзость пиявкам с клистирными трубками. А ей крамольными разговорами не докучать, буде она «верная раба Ея Величества и поносным речам внимать не желает».

И Алексею пришлось добрых полчаса выслушивать потоки праведного Лестокового гнева. Досталось от него всем — и ужасной варварской стране, где он вынужден прозябать, никем не ценимый, и покойному государю, принявшему его на эту собачью службу, и его беспечной дочери, что не способна видеть дальше собственного курносого носа, и её простаку-галанту Разумовскому, каковому, что дураку-Емеле только б на печи сидеть, и даже Шетарди, который отнюдь не торопится заступить на свою дипломатическую пажить. Выпустив пар, Лесток совершенно успокоился и сделался даже любезен, так что, прощаясь, Алексей спросил, нет ли у него на примете хорошего фехтмейстера. Лесток рассмеялся.

— Друг мой, я, конечно, пускаю кровь своим пациентам, но привык обходиться в этом деле без помощи шпаги. Впрочем, как ни странно, я и впрямь могу быть полезен вам.

Он достал бювар, чернильницу и взялся за перо. Размашисто написал несколько строк и протянул бумагу Алексею:

— Это адрес и записка к одному моему соотечественнику, каковой подобно мне ищет счастья в этой дикой стране — шевалье де Дилье. Полагаю, он именно то, что вам требуется.

Поблагодарив Лестока, Алексей откланялся.

К французу он отправился в тот же вечер. Де Дилье квартировал на постоялом дворе у Гагаринской пристани, и Алексей застал его в номере, лежащим на кровати прямо в сапогах.

Симон Жермон Антуан де Дилье был невысок — одного роста с Алексеем, худ, даже жилист. Горбоносое смуглое лицо казалось бы вполне заурядным, если бы не живые, горячие чёрные глаза. На вид ему было лет тридцать.

Выслушав Алексея, шевалье кивнул.

— Могу приступить к обучению хоть нынче, ежели сойдёмся в цене.

Столковавшись о гонораре, который француз затребовал вполне умеренный, они в тот же вечер отправились в путь и к обеду следующего дня прибыли в Ожогино.

Владимир сразу же послал за Филиппом, и часа через два все трое будущих учеников месье де Дилье были в сборе.

— Ну, господа, приступим! Для начала поглядим, на что вы способны, — весело сказал француз, когда