Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Для начала не мешало бы справиться у барышни, согласится ли она вообще на побег и брак без благословения, — произнёс Владимир тихо.

Филипп почувствовал, что бледнеет:

— Ты прав. Это я должен узнать как можно скорее! Володя, дай мне перо и бумагу.

* * *

— Вчера отец просил вашей руки. Графиня отказала. Я хочу спросить, вы согласны бежать со мной? Покинуть мать, сестру, ваш привычный уклад, родной дом? Возможно, нам придётся скрываться какое-то время, жить в глуши среди чужих людей… Вы согласны? — Филипп выпалил все эти слова разом, на одном дыхании и замер, ожидая ответа. Взмокла спина.

Испуг, появившийся в глазах Элен, едва та увидела его лицо, вдруг истаял, она взяла его руку.

— Да, — ответила она просто, и Филиппу показалось, что железный стержень в его спине, позволявший держаться в вертикальном положении, исчез.

Он прислонился к ветхой балюстраде беседки, отчего та угрожающе заскрипела.

— Конечно, Филипп. Я уеду с вами, раз другой возможности нет. Но что тогда станется с Лизой? Если я убегу, матушка отправит её в монастырь и не выпустит оттуда, покуда замуж не выдаст.

— Мы могли бы взять её с собой. Бежать вместе.

— Не думаю, что она согласится. — Элен грустно покачала головой. — Лиза влюблена в Ладыженского. За ним она готова хоть на край света пешком пойти, коли предложит, но он почитает сие неблагородным…

— Что же нам делать? — Филипп присел на лавку и усадил её рядом.

— Ждать. Я поговорю с Лизой, а вы побеседуйте с Алексеем.

— А обвенчаться тайно вы согласны?

— Да. Только что это нам даст?

— Ну вас хотя бы не смогут выдать замуж за другого. Мы можем тайно повенчаться и продолжать жить как жили, а если встанет вопрос с замужеством, открыть нашу тайну.

— Я думаю, пока можно и вовсе ничего не предпринимать, ведь речь о браке ещё не заходила. А коли матушка заговорит о том, тогда и повенчаемся. — И Элен положила голову ему на плечо.

Лето подходило к концу. Теперь Алексей много времени проводил в Петербурге. Лесток, наконец, призвал его на тайное поприще. Деятельная натура Алексея была разочарована — заговор если и плёлся, то как-то очень уж вяло. Он носил бесконечные письма в шведское посольство и обратно, пару раз сопровождал Лестока на встречу с какими-то господами, но оба раза ничего нового узнать ему не удалось. Всякий раз Лесток оставлял его на улице, чтобы в случае необходимости он смог обнаружить слежку и предупредить своевременно.

Приезжая в Ожогино к Владимиру, Алексей каждый раз наведывался к Тормасовым. Встречи с Лизой бывали редкими и краткими, чаще ему удавалось взглянуть на неё лишь издали. О любви они больше не говорили, да и некогда было — подобные разговоры не ведутся впопыхах да на бегу. И всё же Алексея тянуло в Торосово точно магнитом, а воротившись оттуда, он погружался в хмурую задумчивость, подолгу меряя шагами свою комнату.

* * *

Филипп и Элен продолжали встречаться при любой возможности. Но возможностей тех становились всё меньше, приходилось довольствоваться перепиской и редкими переглядываниями во время церковной службы или при встречах на лесной дороге. Скоро должен был начаться сезон балов в Петербурге, оба, и Элен, и Филипп, ждали его с нетерпением.

В конце августа отец объявил, что намерен, наконец, определить Филиппа на службу, и они отправились в Санкт-Петербург. Мария Платоновна, даром что никогда деревню не любила и жить там не стремилась, отчего-то в этот раз не пожелала сопровождать мужа и осталась в имении. После памятной ночи её отношения с Филиппом сделались натянутыми, она почти не разговаривала с ним и старалась не оставаться наедине.

Петербургские дела заняли без малого неделю. Вакансий в Канцелярии Иностранной коллегии, где отец хотел видеть Филиппа на службе, не оказалось, однако Адриан Неплюев сообщил им, что через пару месяцев в секретной экспедиции должна открыться новая вакансия переводчика, и он рад будет похлопотать, чтобы на это место взяли князя Порецкого. Сам Адриан Иванович занимал в секретной экспедиции должность секретаря и, по общему мнению отца и его знакомцев, обещался сделать неплохую карьеру. Филиппу он нравился.

Отец, казалось, возвращаться не торопился, водил Филиппа из гостиной в гостиную, всякий раз не забывая обращать его внимание на барышень, пока тот, наконец, не взмолился отпустить его в имение. Если отец и понял причину, по которой Филипп рвался в деревню, виду не подал.

Дожидаться его Филипп не стал — поехал верхом. Пасмурная хмарь, висевшая над Петербургом, по мере удаления от столицы рассеивалась. Появилось солнце, холодное, осеннее, оно играло в золоте и багрянце листвы и уже почти не согревало, лишь гладило ласковым печальным лучом по щеке.

В имение он приехал затемно. Конюха на месте не оказалось, Филипп сам расседлал коня, завёл в денник и устало присел на охапку сена — ноги гудели, как стволы сосен под зимним ветром.

— Сейчас, — сказал он коню, ткнувшемуся мордой в плечо. — Потерпи чуть-чуть, я посижу немного и пойду…

Должно быть, он заснул и очнулся от скрипа ворот. В конюшне стояла темень, и он не сразу вспомнил, где находится, отчего так ломит затёкшую шею. Филипп хотел подняться, когда вдруг в двух шагах от него раздались голоса.

— Дорогая моя, вы холодны, как волна льдистого моря. — Голос был мужской. — Разве вы не скучали по мне? По вам не скажешь, что вы рады меня лицезреть. Я проехал больше тысячи вёрст, мечтая о нашей встрече, а вы даже не хотите впустить меня в дом! 89

— Вас могут увидеть слуги. — Филипп вздрогнул, голос женщины оказался знакомым, слишком знакомым ему.

— Никто ничего не увидит, я позабочусь! Ваш муж в столице, нам нечего опасаться. Как же я стосковался!

Послышался шелест ткани, быстрое дыхание, звук поцелуя.

— Оставьте, прошу вас! Нас могут увидеть…

— Да кому здесь смотреть-то! Одни лошади… Не бойтесь, они не донесут! — Мужчина рассмеялся, довольный своей шуткой. — Идите сюда!

— Нет, пожалуйста, только не здесь!

— Что-то вы стали больно чопорны, сударыня… Или… или тому резоны имеются? Вы сыскали мне замену? — Голос мужчины сделался холодным. — Кто он? Ваш пасынок? Что ж, удобно… Можно наставлять мужу рога безо всякого риска и не выходя из дома! Или вы и холопами не брезгуете?

— Пустите, мне больно!

— Запомните, сударыня: я не ваш муж, со мной эти финтифанты не пройдут! Узна́ю, что изменяли мне — весьма о том пожалеете!

— Уходите, прошу вас, сейчас вернётся конюх… Я напишу вам. Сообщу, когда мы сможем встретиться…

— Вы смеётесь?! Я проскакал верхом полторы тысячи вёрст, вручил вице-канцлеру депешу и, не отдохнув