Дочь его врага - Виктория Богачева

дел после всего, что произошло, было невпроворот. Гронер исчез из академии, и его исчезновение объяснили отстранением от должности, что было правдой, хоть и не всей. На его место временно назначили одного из старших преподавателей, и расписание занятий перекроили, и курсанты шептались в коридорах, строя версии одна невероятнее другой.

Обо мне тоже шептались, так что вскоре вся академия узнала, что адъютант Бастиан Фальк был женщиной.

Кем именно — пока не знали. И это было к лучшему.

Мартенс допросила меня на третий день, когда лихорадка спала и я смогла сидеть в кровати, не теряя сознания от истощения. Когда допрос закончился, и дознавательница захлопнула блокнот и начала собираться, я окликнула её.

— Вы тогда говорили серьёзно? Что дознавательскому корпусу нужны люди?

Она остановилась в дверях и обернулась. Несколько секунд смотрела на меня, и я не могла понять, удивлена она или нет, потому что лицо у неё было как всегда непроницаемым.

— Император назначил мне пять лет обязательной службы, — пояснила я. — И разрешил выбрать род занятий самой.

Мартенс приподняла бровь. Потом её губы дрогнули, и я увидела усмешку.

— Я всегда говорю серьёзно, Беатриса, — сказала она. — Зайди ко мне, когда поправишься. Обсудим.

И вышла.

На четвертый день я покинула лазарет, и мне разрешили побывать дома. Конрад вызвался меня сопровождать.

Имперские чиновники уже опечатали в поместье всё, что подлежало конфискации. Но мне сказали, что я могу забрать личные вещи. Так странно было оказаться в доме... после всех этих недель.

Я стояла в прихожей и не узнавала ничего, хотя всё было на своих местах. Всё то же самое. И всё — чужое.

Но дом больше не был домом. Я ходила по комнатам, и мои шаги звучали гулко и одиноко. Гостиная, где отец принимал знакомых. Столовая, где мы завтракали вдвоём по утрам, и он читал газету, а я ковыряла кашу и смотрела в окно.

На пороге отцовского кабинета я остановилась и не смогла войти. Дверь была приоткрыта, и я видела его кресло у камина, и трубку на подставке, и стопку бумаг на столе, к которым уже прикасались чужие руки.

Я закрыла дверь и пошла наверх, собрала свои вещи и самым последним положила в сумку деревянного дракона, маленького и потемневшего от времени.

А потом мы ушли.

Мне действительно досталась часть имущества отца. Было еще и материнское приданое, которое по закону не подлежало конфискации, поскольку принадлежало роду матери, а не Блэкморам. Не богатство, но достаточно, чтобы не просить милостыню. Я собиралась снять комнату в столице на первое время, пока не поговорю с Мартенс и не пойму, берёт ли она меня всерьёз или её предложение было минутным порывом. А дальше видно будет. Пять лет — это долго, но это не навсегда, и я не собиралась провести их, жалея себя.

Когда я сказала об этом Конраду, он выслушал молча, а потом сказал, что у него есть небольшой дом в столице. Даже не дом, одноэтажный домик с маленьким двором неподалёку от набережной. Он купил его давно и почти там не бывал, потому что жил при академии, и дом стоял пустой.

— Поживи у меня, — предложил он.

— Конрад, я не могу просто взять и поселиться в твоём доме.

— Почему?

И я не нашлась, что ответить. Потому что настоящий ответ — «потому что мне страшно привыкнуть, а потом потерять» — я не могла произнести вслух.

Он, кажется, и так понял. Подошёл ближе и сжал мою ладонь, переплел наши пальцы.

— Это маленький дом на тихой улице, — повторил он. — Я там почти не бываю. Но мне было бы спокойнее знать, что ты там, а не в какой-то съёмной комнате.

— Временно, — сказала я. — Пока не начну службу у Мартенс и не найду своё жильё.

— Временно, — согласился он с усмешкой, которая говорила, что он вкладывает в это слово совсем другой смысл.

В доме Конрада я провела лишь одну ночь, когда пришли вести из дворца, что отец начал приходить в себя, но целители рекомендовали подождать ещё сутки, прежде чем допускать к нему посетителей.

Прошел еще один день, и утром пришло второе сообщение: Рихард Блэкмор в сознании. Встреча разрешена.

Я добралась до дворца через общественный портал, и внутри меня встретил Раттенберг. Он выглядел лучше, чем в последний раз, когда я его видела, — тогда он сидел на мокрой земле с серым лицом и кровью из носа, — но всё ещё был бледен, и под глазами залегли глубокие тени.

— Идёмте, — сказал он вместо приветствия и повёл меня внутрь.

Вниз по узкой каменной лестнице, освещённой холодными магическими светильниками. Воздух становился прохладнее с каждым пролётом, и стены из полированного мрамора сменились грубым тёсаным камнем.

— Он слаб, — говорил Раттенберг, не оборачиваясь. — Обратная трансформация далась ему тяжело. Говорит с трудом.

— Он знает, что я приду?

— Знает. Попросил зеркало и воду. Видимо, хотел привести себя в порядок.

У двери стояли двое стражников. Раттенберг кивнул им, и они отступили.

— Правила вам известны, — сказал советник. — Я буду внутри. Если сочту нужным прервать разговор, вы подчинитесь без возражений.

— Да.

Он толкнул дверь и вошёл первым. Я шагнула следом.

Камера оказалась небольшой. Каменные стены, узкое окно под самым потолком, через которое сочился дневной свет. Койка, стол, стул. На столе — кувшин с водой и чашка.

Отец сидел на койке, привалившись спиной к стене.

Я его едва узнала. Он постарел на двадцать лет. Волосы, которые я помнила тёмными с лёгкой проседью, стали полностью седыми. Лицо осунулось и пожелтело, и скулы проступали так резко, что казалось, кожа натянута на кость. Руки, лежавшие на коленях, были тонкими и покрыты рубцами от обратной трансформации.

Но глаза были его. Карие. Ясные.

Он поднял голову и увидел меня.

Глава 56

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я надеялась, что отец заговорит первым, но он не торопился. Лишь скользил по мне знакомым взглядом, от которого сердце обливалось кровью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, и это было не то, что я собиралась сказать.

Совсем не то. Но другие слова застряли в горле.

— Жив, — он слабо усмехнулся. — Хотя, наверное, лучше бы не был.

— Не говори так.

— Почему? — он посмотрел на меня, и в его карих глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Тебе не всё равно?

Я стиснула зубы. Потому что мне было не всё равно. В этом и заключалась вся проблема.

Раттенберг стоял у стены, неподвижный