Дочь его врага - Виктория Богачева

Кровь бросилась мне в лицо, и жар разлился до корней волос.

— Мои отношения с Конрадом — не твоё дело.

— Ты моя дочь. Всё, что с тобой происходит — моё дело.

— Нет, — я покачала головой. — Уже нет. Ты потерял это право, отец, когда отправил меня в академию, как наживку. Как инструмент...

Отец откинулся к стене. Молчал, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Потом усмехнулся, криво и зло, но усмешка не дошла до глаз.

— Ты ведь не за этим пришла, — сказал он. — Не за тем, чтобы отчитать меня и уйти с чувством собственного превосходства. Ты хочешь что-то спросить. Так спрашивай.

— Ты думал обо мне? Хоть раз за всё это время? Как о дочери...

Отец долго смотрел на меня.

— Зачем тебе это знать? — спросил он глухо.

— Просто ответь.

Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки, исчерченные рубцами, на стену, на узкое окно под потолком.

— Я думал о тебе каждый день. И каждый день решал, что цель стоит дороже. Вот твой ответ, Беатриса. Тебе от этого легче?

Нет. Не легче. Хуже. Намного хуже...

— Прощай, папа.

Я развернулась и пошла к двери.

— Беатриса, — позвал отец.

Я замерла, но не обернулась.

— Деревянного дракона выбрось, — сказал он. — Хватит цепляться за то, чего не было.

Я стояла спиной к нему и чувствовала, как эти слова вошли под рёбра. Последний удар. Расчётливый, как всё, что он делал.

Раттенберг открыл дверь, и я вышла в коридор, и советник последовал за мной.

— Могу ли я воспользоваться порталом, чтобы переместиться в академию? — спросила я сдавленным голосом.

Раттенберг подался вперед, словно хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул.

— Идёмте, — сказал он. — Провожу.

Портал выбросил меня во дворе академии. Был поздний вечер, но коридоры не пустовали, и на меня оборачивались, и шептались за спиной, и я шла мимо всех, не видя лиц и не слыша голосов. По лестнице и через галерею, по хорошо знакомому коридору третьего этажа, который я могла бы пройти с закрытыми глазами.

Постучала в дверь кабинета.

Конрад открыл почти сразу, как будто ждал. Увидел меня и отступил на шаг, впуская, и я переступила порог и молча уткнулась лбом ему в грудь.

ЭПИЛОГ

Я проснулась от того, что солнечный зайчик скользнул по лицу.

Лежала несколько секунд и щурилась на полоску света, что пробилась сквозь неплотно задёрнутые шторы, а затем протянула руку и нашла рядом пустую, ещё тёплую простыню.

Я накинула халат, подвязала пояс и вышла из спальни. Домик был маленьким, и из спальни в кухню вело всего несколько шагов по узкому коридору.

Конрад стоял на кухне в расстёгнутой рубашке и помешивал что-то в сковороде. На столе уже ждали кувшин с яблочным соком, нарезанный хлеб и мёд в глиняной плошке. Из открытого окна тянуло осенней свежестью и запахом опавших листьев.

Он обернулся на звук моих шагов.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я села за стол и налила себе сок. — Давно встал?

— С час назад. Ты спала так крепко, что я не стал будить.

— Первый выходной за две недели, — я отпила из стакана и прикрыла глаза от удовольствия. — Мартенс меня не жалеет.

— А ты ожидала, что будет жалеть?

— Надеялась.

— Напрасно, — он усмехнулся и повернулся обратно к сковороде.

Я смотрела на его спину. На лопатки, перекатывающиеся под тонкой тканью рубашки. На шрам, выглядывающий из-за ворота. На то, как уверенно и спокойно работают его руки.

Два месяца. Два месяца прошло с тех пор, как дверь отцовской камеры закрылась за моей спиной. С тех пор, как я молча уткнулась Конраду в грудь и простояла так, не шевелясь, пока не перестала дрожать.

И полтора с тех пор, как Мартенс взяла меня к себе.

Она не жалела меня. Гоняла, заставляла переписывать протоколы по три раза, отправляла на допросы, где я сидела молча и наблюдала. Каждый вечер я возвращалась в этот маленький дом и падала без сил.

Конрад снял сковороду и поставил передо мной тарелку. Яичница с травами и поджаренный сыр. Сел напротив, подпёр щёку кулаком и уставился на меня.

— Что?

— Ничего. Смотрю.

— На что?

— На тебя.

Я проглотила кусок и почувствовала, как щёки теплеют. Два месяца, а он всё ещё мог заставить меня покраснеть одним словом.

— Прекрати.

— Не хочу.

Я потянулась через стол, схватила его за расстёгнутый ворот рубашки и притянула к себе. Он подался навстречу, и его губы накрыли мои, и поцелуй вышел таким, какими бывали все наши поцелуи. Не нежным и не осторожным. Жадным, глубоким, от которого перехватывало дыхание и забывалось всё — и протоколы Мартенс, и бессонные ночи, и тень отца, которая иногда ещё приходила во снах.

Конрад отстранился первым. Совсем чуть-чуть, на расстояние вдоха, и его лоб касался моего, и его глаза были близко, тёмные, без янтаря.

— Тебе лучше одеться, — сказал он хрипло.

— Зачем?

— Хочу тебя пригласить.

Я моргнула.

— Куда?

— На свидание. Мы еще ни разу не были.

У меня вырвался смешок.

— Ты серьёзно? Обычно сначала свидание, а потом постель. А не наоборот.

Конрад ухмыльнулся уголком рта. Потянулся через стол и провёл костяшками пальцев вдоль выреза моего халата, от ключицы вниз, лёгким, невесомым движением, от которого у меня пересохло во рту.

— Тебя что-то смущает в том, как у нас всё идёт? — спросил он низким голосом.

Я перехватила его руку и прижала к себе.

— Ни единой секунды, — сказала я. — Дай мне немного времени. Я оденусь.

Я встала из-за стола и пошла в спальню. По дороге скользнула взглядом по маленькой гостиной, которую едва ли узнал бы сам Конрад, увидев её два месяца назад. Тогда здесь было чисто и безлико, как в казарме.

Теперь на подоконнике лежала стопка моих книг, и шерстяной плед, купленный на рынке за углом, был перекинут через подлокотник кресла. На крючке у двери висели его тёмный плащ и мой лёгкий жакет. В кухне появились специи, которые Конрад не покупал, и чайник, который я притащила из лавки на набережной, потому что старый был с трещиной. Мелочи, незаметные по отдельности, вместе превратили холостяцкое жильё во что-то, куда хотелось возвращаться.

Конрад старался прилетать каждые выходные. Иногда получалось и среди недели, если дела в академии позволяли. Он появлялся вечером, усталый, пахнущий ветром и высотой, и иногда я бывала настолько вымотана после дня у Мартенс, что он молча подхватывал меня