Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Моё сердце замерло.

Я приоткрыла губы — и не нашла слов.

— А потом, когда я стал старше, начал замечать вещи, которые не складывались. — Его голос был отстранённым. — Она была очень умной, знаешь. Иногда она говорила что-то по-настоящему блестящее, а на следующий день утверждала, что это первым сказал мой отец. Или обсуждала с моей тётей вещи, которые хотела, а потом шла к отцу — и вдруг хотела уже совсем другое. Или он называл её тщеславной дурочкой, а она просто соглашалась, хотя она вовсе не была тщеславной, и уж точно не дурочкой.

Тёплое сияние огня исчезло. Что-то холодное, как зимний мороз, поднималось по моим внутренностям, по лёгким, по горлу, превращая дыхание на губах в лёд.

Это была не я. Это была не…

— И она клялась, что любит его, — продолжил Дурлейн всё тем же странно ровным тоном. — Думаю, она и сама в это верила. Потому что в этом-то всё и дело, верно? Пока ты готов оставаться внутри, клетка кажется домом. Лишь когда ты захочешь выйти, начинаешь видеть прутья такими, какие они есть.

Выйти.

Она умерла.

Королева Изенора, вторая жена Варраулиса Аверре, умерла.

— Что… — мой голос прозвучал слабо; я сглотнула и попыталась снова. — Что случилось?

— Мой отец перешёл черту, — тихо сказал он. — Она на него разозлилась. Очень явно и публично его раскритиковала. А через пять дней она была мертва.

— Он её убил? Он убил её за…

— Ну, разумеется, он утверждает, что не убивал. — В его голосе прозвучала горечь. — Она была кузиной Лескерона; ему пришлось смягчить дипломатический удар. Клялся, держа в руках камень клятв, что никогда не приказывал убить свою жену, что никогда не ожидал от кого-либо при дворе подобного — так что я не знаю, как именно он это сделал. Но я знаю, что это был он.

Камень клятв. Один из редких артефактов древности, всё ещё используемых при дворах огнерождённых — руническая магия заставляла его держателя говорить только правду или умереть.

— Чёрт, — сказала я.

Он хрипло усмехнулся.

— У тебя удивительный дар слова, Трага.

— Ножи обычно эффективнее, — пробормотала я, и он снова издал этот странный, лишённый веселья выдох, похожий на смех — словно юмор, даже самый бледный, самый слабый его отблеск, мог хоть немного прикрыть ту болезненную уязвимость, что скрывалась в его словах.

Минуту, может быть, дольше, никто из нас не говорил, мы сидели рядом на этом пыльном одеяле и смотрели на огонь, на пульсирующее свечение древесины, на искры, вырывающиеся из пламени россыпями золотых точек. Я думала о королеве Изеноре. О королеве Махельт до неё. О трижды умершем короле и его дважды умерших жёнах, и затем…

Затем был Ларк.

Даже думать о нём в этом ряду было больно.

— Значит, ты хочешь сказать… — мне пришлось буквально вытолкнуть слова изо рта, но пути назад уже не было. Нельзя было жить с наполовину произнесёнными мыслями. — Ты думаешь, что и я живу в клетке.

— Я едва ли в положении что-то тебе говорить, — сказал он с поразительной прямотой — Дурлейн Аверре, и вдруг проблеск скромности. — Ты знаешь себя лучше, чем я. Но, наблюдая за тобой в эти последние дни, я не могу избавиться от впечатления, что ты тоже заперта за своими призрачными прутьями, да.

Как за прутьями, через которые я смотрела на виселицу.

Как цепи на моих лодыжках, которые я не разрывала восемь долгих дней.

Флакон на моей шее вдруг стал таким тяжёлым, тянул меня вниз, всё ниже и ниже. Ты не проживёшь и недели без меня, — сказал он. Словно это был простой факт, очевидный даже — но я прожила, месяцами, после того как Кьелл был убит. Ты поступила разумно, не сражаясь — но сегодня я сражалась, и сражалась чертовски хорошо. Я всё время нахожу тебя в самых странных местах — но была ли я вообще когда-нибудь потеряна?

Я сходила с ума?

И она клялась, что любит его…

Чёрт. Мне хотелось стереть звук этих слов из своей памяти, как я счищала грязь со своей кожи в ванной Дурлейна — хотелось никогда их не слышать, потому что теперь их уже невозможно было не слышать, и они рвали ткань моего рассудка, нитка за ниткой.

Он собирался лгать мне?

Нет. Чёрт возьми, нет, это не могло быть правдой. Четыре проклятых года — никто не может поддерживать сознательную ложь так долго, а Ларк был простым фермером, выращивающим капусту, а не каким-нибудь коварным принцем! Он не был злодеем. Он не был чудовищем вроде Варраулиса Аверре, и я была полным позором, раз вообще позволила этим мыслям возникнуть в своей голове, когда его даже не было здесь, чтобы защитить себя…

Это должно было быть недоразумение. Ничего больше. Он хотел спасти меня, как поступил бы любой порядочный человек; возможно, он просто слишком увлёкся своим благородным порывом и начал видеть слишком много причин для этого. Ничего такого, что нельзя было бы исправить. Когда он вернётся, когда я объясню ему, к чему пришла без него, разве он не обрадуется, что я нашла в себе неожиданную силу?

— Тем более нужно поспешить к горе Гарнот, — сказала я, стараясь говорить твёрдо, но не сумев скрыть облегчения в голосе. Мои мысли снова выстроились. Теперь нужно было только удержать их в этом порядке. — Мы вернём Киммуру, потом ты вернёшь Ларка, и я всё ему расскажу, и мы во всём разберёмся. Без всяких клеток. Это должно сработать, правда?

Дурлейн некоторое время молчал.

— Да, — наконец пробормотал он, едва шевеля губами, словно говорил вовсе не со мной. — Да, по всей видимости.

И, как я заметила, звучал он при этом вовсе не убедительно.

Глава 21

Дождь прекратился к рассвету, небо стало приятного серебристо-серого оттенка, раскинувшись над пустынными склонами, окружающими Нэттл-Хилл.

Сказать, что я чувствовала себя оптимистично, выводя лошадей наружу, было бы слишком смелым утверждением. Всё ещё оставалась младшая сестра, которую нужно было спасти из подземелий Гарно; всё ещё оставался жестокий наследник Эстиэн, разыскивающий нас. Но лошади были довольны и сыты. Наша одежда была тёплой и почти сухой. Завтрак оказался сытным и обильным, и не было никаких признаков того, что какие-либо стражники или птицы осмелились нарушить дождь, чтобы проследить за нами до этого безжизненного места.

И у меня был план.

Вернуть Ларка. Оставить клетку. Если она вообще там была.

Что было гораздо, гораздо лучше, чем запутанный клубок смятения и неуверенности, в котором я кружилась