Мертвый принц - Лизетт Маршалл

class="p">— В общем, — пробормотала я, отворачиваясь слишком поздно, чтобы скрыть мучительное смущение, — есть определённые правила. Наверное, не особенно интересно, но…

— Почему это должно быть неинтересно? — перебил он.

Я моргнула и снова повернулась к нему, снова забыв о последнем знаке, который хотела вырезать на стене.

Он выглядел озадаченным. Искренне озадаченным — глаз тёмный, полный вопросов, складка между бровями ещё заметнее в мерцающем свете огня. Его халат распахнулся наполовину, открывая узкую полоску груди и жёсткий блеск шрама, оставленного смертью. Он, казалось, даже не замечал этого, наблюдая за мной из круга света — с тем же пробирающим до костей интересом, с каким допрашивал меня в нашей камере в Свейнс-Крик, только теперь это не казалось холодным.

Ощущение, пробежавшее по моим внутренностям, было скорее лихорадочным.

Я открыла рот, чтобы сказать: Ларк предупреждал меня не выставлять себя дурой.

Потом снова закрыла его, потому что внезапно услышала эти слова его ушами — и звучали они не слишком хорошо.

— Ах, — сказал он тихо, так очень тихо, голосом, похожим на падающий пепел. — Понимаю.

Мир на мгновение стал невыносимо тихим. Дождь грохотал по крыше. Огонь потрескивал; наша мокрая одежда капала. Дурлейн Аверре, принц разбитых сердец, сидел передо мной в своём роскошном халате и смотрел на меня, и что-то внутри моей груди медленно и необратимо ускользало из моих рук.

— Ужин? — прохрипела я.

Он без комментариев потянулся к своей сумке, сдвинувшись на одеяле, чтобы освободить для меня место.

Мне не следовало садиться так близко к нему. Не тогда, когда на нём был только этот тонкий чёртов халат, и не тогда, когда мои ноги были обнажены почти до неприличия. Но альтернативой был пыльный пол, а я уже достаточно испачкала свою одежду сегодня, так что я осторожно опустилась на другую сторону одеяла, поджав ноги под себя и старательно избегая взглядом всё расширяющегося разреза его одежды.

Он быстро развязал свёртки с едой, обёрнутые в льняную ткань, и разложил их между нами. Бутерброды с лососем и липкие кексы с изюмом. Варёные яйца и ломтики сыра с травами. Это казалось абсурдно роскошной трапезой при данных обстоятельствах, но мой желудок не оставлял сомнений в своём одобрении.

Дурлейн ел рядом со мной в изящном молчании, словно давая моим мыслям пространство. Это могло бы быть проявлением такта, если бы мне хотелось размышлять над этими мыслями; на деле же это было похоже на то, как если бы меня оставили наедине с изголодавшимся, рычащим волком. Мои воспоминания путались, как колючие заросли.

Ларк, тяжело вздыхающий, пока я пыталась объяснить устройство своего нового заклинания.

Ларк, притворяющийся, что зевает, пока я ломала голову над сложными формулами.

Это причиняло боль, и я принимала эту боль, потому что кто ещё должен был нести вину за мои нелепые увлечения? Ларк был добрым. Ларк был мягким. Если бы мне нравились обычные вещи, он был бы добр и к ним — это всегда казалось таким логичным, и теперь Дурлейн посмотрел на меня тем острым, зачарованным взглядом, и это больше не имело смысла.

Почему бы этому быть неинтересным?

А потом был разговор прошлой ночи, те слова, которые уже казались бесконечно далёкими…

Убедить тебя никогда не использовать своё самое мощное оружие.

Грязная, извращённая манипуляция, настаивала я себе, и только теперь — жуя кусочек сыра, не ощущая пряного вкуса лука — поняла, что этим дело не исчерпывается. Потому что он знал. Дурлейн знал. Я давала ему лишь крохи информации, а он делал выводы, попадавшие в самую боль — один за другим — так что, как бы ни была нелестна его интерпретация фактов, откуда он вообще знал сами факты?

Доверься мне.

И вдруг я больше не могла это выносить.

— Как? — вырвалось у меня — слишком громко, слишком резко, это одно слово было скорее мольбой, чем вопросом. — Как ты узнал… Всё, что ты сказал о нём… С самого начала…

Мой голос оборвался в ничто.

Дурлейн молчал рядом со мной. Это было молчание противоположностей, его язвительная, быстрая маска против чего-то, скрытого под множеством лиц — молчание, которое, казалось, решало, стоит ли ему холодно заметить мою грамматику или всё же ответить на чёртов вопрос.

Я уже доела сыр, когда он вздохнул и сказал:

— Туннель у Лунного озера.

Это было не то, чего я ожидала.

— У водопада? — словно мог быть какой-то другой туннель. — И что?

— Я спросил, откуда ты о нём знаешь, — сказал он, глядя вперёд, на пляшущие, потрескивающие языки огня; в его голосе была усталость, а не насмешка. — И ты сказала, что случайно туда забрела, а потом Ларк был вынужден пойти за тобой и обнаружил его.

Я нахмурилась.

— Да?

— В этом нет ни малейшего смысла, Трага. — Он отломил крошку от своего кекса, рассеянно перекатывая её между пальцами. — Если ему пришлось идти за тобой, значит, очевидно, что ты первой вошла в этот туннель. А это означает, по любому известному мне определению, что именно ты его и обнаружила.

Я уставилась на него.

Он небрежно отправил кусочек кекса в рот и некоторое время жевал, не отрывая взгляда от огня.

— Я никогда об этом не думала, — тупо сказала я.

— Я заметил. — Лёгкое пожатие плеч. — Это меня и насторожило.

— С какой стати это тебя насторожило? Ты меня ненавидишь. Или… или, по крайней мере… — до меня с опозданием дошло, что в том задумчивом, заинтересованном взгляде на меня было подозрительно мало ненависти. — Ты сам сказал, что мне повезло, что ты нуждаешься во мне живой.

Его губы чуть изогнулись.

— Что ж, это правда.

— Ты уходишь от сути, — резко сказала я.

— Суть не очень приятна, и я не уверен, что тебе понравится это слышать. — Он отправил в рот последний кусок кекса. — С другой стороны, возможно, ты уже привыкла к неприятным вещам. Так что решай сама.

Неприятные вещи, да.

Но всё же…

Всё же это редко было ложью.

— Скажи, — произнесла я, и это было как падение — как вдох и прыжок с обрыва в самые тёплые дни наших лет в Хьярнс-Бей. — Пожалуйста.

Снова какое-то время не было ответа.

Огонь шипел. Наша мокрая одежда капала. Ливень снаружи понемногу стихал. Мы были в милях от цивилизации, в милях от любой другой живой души, и мне казалось, что я в милях и от самой себя, и от своей жизни.

— Раньше я думал, — сказал Дурлейн спокойно и точно, словно выверяя каждое слово, — что моя мать любила моего отца, потому что она никогда