Тень Элларии - Джулия Фокс

непониманием. Для неё всё было просто и логично: злые шпионы Кайрэна украли её дочь, доблестная гвардия вернула её домой. Мир восстановлен. Порядок соблюдён. — Эти дикари… я до сих пор содрогаюсь, представляя, через что тебе пришлось пройти.

Я опустилась напротив неё и взяла в руки чайник. Янтарная жидкость тонкой струёй наполнила фарфоровую чашку, и я сосредоточилась на этом движении. Чай лился ровно, не дрогнув ни на секунду. Как и я.

— Они пытались напугать меня, — произнесла я тихо, позволяя голосу звучать немного хрипло, словно воспоминание всё ещё причиняет боль. — Но… я держалась.

Матушка удовлетворённо кивнула, коснувшись моей руки поверх перчатки.

— Ты всегда была сильной, — сказала она с нежностью.

Я лгала так легко, что временами самой становилось не по себе. Слова о «диких похитителях», о грубых руках и пустошах Кайрэна сходили с моих губ почти естественно, будто я пересказывала старую сказку, услышанную в детстве. Каждая фраза была тонким, выверенным движением — ножом, который я аккуратно вонзала в собственную память, не уничтожить её, а чтобы спрятать глубже, под кожу, под кости, туда, где до неё не дотянется ни одна чужая сущность. Я должна была заставить их поверить, что магия короля сработала безупречно.

— Главное, что ты дома. Гидеон лично распорядился усилить охрану твоих покоев, — матушка наклонилась ближе, и её голос стал ниже, доверительнее. — И Корнелиус… Ты должна быть к нему добрее, Виолетта. Он лично возглавлял поисковые отряды.

«Поисковые отряды. Конечно», — подумала я, позволяя уголкам губ чуть приподняться в благодарной улыбке. Я представила его в пыли и крови, с мечом в руке, и картина показалась настолько театральной, что я едва не рассмеялась. Корнелиус любил эффектные жесты. Любил выглядеть героем. Но сострадание? Я не была уверена, что он вообще способен на это чувство в той форме, в какой его представляли придворные поэты.

В этот момент он сам появился в саду, будто вызванный нашими мыслями. Парадная форма, расшитая золотом, идеально сидела на его плечах; ткань мерцала в солнечном свете, подчеркивая каждое движение. Он действительно выглядел, как герой из дешёвых романов: безупречный профиль, уверенный шаг, взгляд, в котором читалась не тревога, а право. Право владеть, право распоряжаться, право возвращать потерянное.

Он приблизился и взял мою руку, склонившись к ней. Его губы коснулись перчатки, сухо, холодно, формально, хотя жест и был обёрнут в показную нежность.

— Виолетта. Розмари, — он коротко кивнул матушке. — Надеюсь, я не прерываю ваш отдых? Я хотел пригласить свою жену на прогулку к прудам. Свежий воздух полезен для восстановления.

«Свою жену». Он произнёс это без нажима, но в словах всё равно прозвучала собственность.

Матушка одобрительно улыбнулась, и я поднялась, позволив ему подать мне руку. Мы шли по гравийным дорожкам размеренно, как и подобало паре, пережившей трагедию и вновь обретшей друг друга. Гравий тихо хрустел под ногами, птицы в кронах деревьев беззаботно пели. Этот сад не знал ни лжи, ни смерти.

Корнелиус держал меня под локоть, и каждый его жест был аккуратен, но твёрд. Его пальцы сжимались чуть сильнее, чем нужно, напоминал себе, мне, миру, что я здесь благодаря ему.

— Ты сегодня молчалива, — заметил он, когда мы остановились у воды. В пруду лениво плавали рыбы, их чешуя вспыхивала золотом на солнце, словно крошечные осколки зеркала. — О чём ты думаешь?

Я посмотрела на его отражение в воде. Оно было идеальным, лишённым мелких несовершенств живого лица. И на мгновение мне подумалось, что, возможно, именно так он видит себя — героем, спасителем, центром правильного мира.

Я всё ещё не знала, знает ли он правду. Настоящую правду. О побеге. О Ноа. О том, что я ушла не по принуждению, а по выбору. Может ли он быть настолько лицемерным, чтобы играть роль обманутого мужа, зная всё? Или он действительно поверил в удобную версию, которую вложил в меня король? Или Гидеон воздействует и на него? Но это не меняло сути Корнелиуса.

— О том, как быстро всё вернулось на круги своя, — ответила я, позволяя голосу звучать тихо. — Словно тех месяцев… в плену… никогда не было. Скажи, Корнелиус, шпионы Кайрэна… их всех казнили?

Я произнесла это осторожно, проверяя тонкую нить. Его реакция была почти незаметной: лёгкое сужение глаз, едва уловимая пауза перед ответом.

— Смутьяны получили по заслугам, Виолетта, — сказал он ровно. — Не стоит омрачать свой день мыслями о мусоре. Король позаботился о том, чтобы угроза была ликвидирована окончательно.

«Окончательно». Слово прозвучало тяжело, как крышка, опущенная на гроб.

Я кивнула и опустила взгляд на свои руки, сложенные на ткани платья. Он был так уверен… В своей победе.

Ноа погиб, защищая меня. Эта мысль не звучала в голове, она жила во мне, тяжёлая, как камень, и острая как стекло. И эта смерть оставила во мне дыру размером с небесный свод, бездонную, тянущую вниз, туда, где не было ни воздуха, ни света. Иногда мне казалось, что если я позволю себе остановиться хоть на мгновение, я провалюсь в неё целиком и больше не вернусь на поверхность.

— Ты ведь любишь меня? — вдруг спросил Корнелиус, резко разворачивая меня к себе. Его пальцы легли на мои плечи крепко и болезненно, и в голосе прозвучала странная, почти детская жажда обладания, словно он требовал не чувства, а печати на документе.

«Воспоминания должны говорить, что да», — едва не сорвалось у меня с языка. Я почувствовала, как поднимается к горлу горький смешок, и вовремя прикусила губу, спрятав его за ровным дыханием. Я должна была быть осторожной. Я больше не имела права на искренность.

— Ты мой муж, Корнелиус, — ответила я тихо, выдерживая его взгляд. — Разве может быть иначе?

Он удовлетворённо кивнул, ведь получил именно тот ответ, которого ожидал. Он не искал любви. Он искал подтверждения своей власти, отражение самого себя в чужих словах.

Вечером был официальный ужин, один из тех бесконечных, вязких ритуалов, которыми дворец поддерживал иллюзию порядка. Серебро и хрусталь отражали свет, слуги двигались бесшумно, как тени. Король сидел во главе стола, неподвижный и безупречный, с тем самым выражением лица, которое внушало подданным уверенность и страх одновременно. Его аура спокойствия теперь пахла для меня иначе — озоном перед грозой и жжёной плотью, тонким привкусом силы, которая не просит, а подчиняет.

Я смотрела на него через длинный стол, уставленный блюдами, и