Тень Элларии - Джулия Фокс

о «королевской крови» сбивали его с толку. Король? Нет, это было бы слишком даже для его отца. Или... его память снова подводила его? Он посмотрел на меня с такой ненавистью и подозрением, что мне захотелось сжаться в комок.

— Оставьте нас, — приказал Корнелиус.

Когда дверь закрылась, я не выдержала. Меня накрыла истерика. Я смеялась и плакала одновременно, вцепляясь пальцами в простыни, пока в горле не встал горький ком.

Ноа. Это был ребенок Ноа.

Я помнила каждое его прикосновение, каждый шёпот. И слова целителя о «королевской крови»… Они стали моим спасательным кругом. Для дворца это означало только одно: наследник. И мне это было на руку.

— Чей это ребенок? — Корнелиус резко шагнул к кровати и схватил меня за плечо, встряхивая так, что голова мотнулась. — Отвечай! Какой шпион Кайрэна успел оставить в тебе это семя? Ты была там больше месяца!

Я посмотрела на него сквозь пелену слез, и внутри меня, за выжженной пустыней отчаяния, внезапно проклюнулась холодная, расчетливая решимость.

Раньше я была готова умереть, чтобы забрать их всех с собой в могилу. Я шла на риск, лазила в хранилища, подставляла шею под удар, мечтая лишь о мести. Но теперь всё изменилось.

Внутри меня была часть Ноа. Живая. Настоящая. Не та тень, запертая в кулоне, а человек, который должен был родиться. Я больше не могла бездумно рисковать собой. Моя жизнь теперь принадлежала не мне, а ему. И чтобы защитить его, я должна была стать самой искусной лгуньей в этом проклятом замке.

— Это твой ребенок, Корнелиус, — выдохнула я, заставляя свой голос звучать надломленно, но уверенно. Я прижала ладонь к его руке на моем плече. — Опомнись...

Я видела, как в его глазах вспыхнуло сомнение. Корнелиус замер. Его хватка ослабла. Моя решимость словно передалась ему.

— Целитель сказал — кровь королевская, — продолжала я, вкрадчиво, почти шепотом.

Корнелиус медленно отступил на шаг. Его лицо, до этого искаженное яростью, начало разглаживаться. Самодовольство, его вечный спутник, возвращалось на своё место. Его ребенок. Конечно. Как могло быть иначе? Он — будущий Король, его семя крепкое. Его эго с радостью заполнило лакуны в памяти, услужливо подставленные моей ложью.

— Нашлась бы раньше — не было бы таких сомнений, — проворчал он, поправляя рукава камзола, но в его голосе уже не было яда. Он расслабился. — Отдыхай. Я сам сообщу отцу. Это меняет дело. Наследник... это укрепит мои позиции для совета.

Он вышел, даже не оглядываясь и уже планируя, как обернет эту новость в свою пользу.

А я осталась сидеть на кровати, обхватив себя руками. Меня трясло. Я врала ради жизни того, кто ещё не родился. Я в ловушке. В самой страшной и сложной ловушке из всех возможных.

Я медленно опустила руку на живот и коснулась ткани сорочки.

«Я спасу тебя», — пообещала я той крошечной искре внутри. — «Я сохраню твою тайну. Ты вырастешь в этом дворце, ты будешь носить их фамилию. И когда придет время, мы вместе выжжем эту гниль до самого фундамента. Я не позволю тебе погаснуть. Ради твоего отца. Ради нас».

Дворцовая тишина больше не казалась мне спокойной. Она была натянутой, готовящейся лопнуть и полоснуть по горлу. После ухода Корнелиуса я долго не могла пошевелиться, просто сидела, глядя на то место, где он только что стоял, самодовольно присваивая себе жизнь моего ребенка.

Мне нужно было сменить обстановку. Я чувствовала, как стены спальни начинают сжиматься, а запах благовоний и лекарств, оставленный целителем, душит меня.

Накинув на плечи шаль, я направилась в малую голубую гостиную. Окна здесь выходили на северную сторону, и свет всегда был мягким, холодным, идеально подходящим для того, чтобы спрятаться от мира.

Я устроилась в глубоком кресле у окна, положила на колени альбом и взяла уголь. Мои пальцы двигались сами собой, вычерчивая на бумаге неровные, рваные линии. Я пыталась рисовать цветы, но из-под угля выходили то ли колючие заросли Асадаля, то ли те самые корни сущности Короля.

«Беременна».

Это слово пульсировало в висках. Я знала, что должна радоваться. Внутри меня — продолжение Ноа. Его плоть, его кровь, его душа. Но здесь, в этом каменном склепе, жизнь была лишь новым поводом для шантажа. Я посмотрела на свой кулон, скрытый под платьем. Уро внутри меня спал, сытый и тяжёлый, но я чувствовала его холодную поддержку.

Дверь тихо скрипнула. Я не обернулась, по легкому аромату лаванды и табака я поняла, что это матушка.

Она вошла бесшумно, её шелковое платье едва шуршало по паркету. Матушка подошла к моему креслу и, не говоря ни слова, села на широкий подлокотник. Её рука, прохладная и пахнущая кремом, мягко легла мне на голову. Она начала гладить меня по волосам.

— Ты совсем исхудала, Виолетта, — тихо произнесла она. Её голос был полон печали, которая казалась мне искренней. — Эти книги тебя погубят. Ты ищешь в прошлом то, что давно должно быть забыто.

Я продолжала водить углем по бумаге, не поднимая глаз.

— Я просто хочу знать правду, мама. В этом доме слишком много лжи.

Рука матушки на мгновение замерла, а затем снова продолжила свой мерный ритм.

— Правда не всегда приносит облегчение. Иногда она — это груз, который ломает спину. Зачем ты это делаешь, дочка? Зачем ты пытаешься разрушить то немногое, что у тебя осталось?

Я остановила руку и посмотрела на незаконченный рисунок.

— О чем ты?

— О Корнелиусе, — она вздохнула. — Слухи уже ползут по кухне, по конюшням, по бальным залам. О его тратах, о его поведении, о том, что он не справляется с делами совета. Ты думаешь, я не вижу, чья это рука? Ты подставляешь его, Виолетта. Зачем?

Я отложила альбом и наконец подняла на неё взгляд. Мои глаза были сухими и колючими. Мне нужна красивая ложь.

— Он мне изменяет, мама. Он груб, он надменен, он относится ко мне, как к мебели, которую вернули из ремонта. Ты хочешь, чтобы я любила его за это? Я ревную. И я хочу, чтобы он чувствовал хотя бы тень той боли, которую причиняет мне.

Матушка печально покачала головой.

— Ревность — плохой советчик. Особенно сейчас. Весть о твоём дитя уже разлетелась по двору. Ты теперь не просто принцесса, ты — мать наследника. Тебе нужно смириться, Виолетта. Ради будущего. Корнелиус такой, какой он есть, но он — твоя