Тень Элларии - Джулия Фокс

всем сердцем. И именно поэтому понимала: он — моя самая страшная уязвимость. Через него меня можно было держать на цепи. Через него можно было заставить меня подчиниться. Через него можно было сломать меня окончательно. Даже сейчас я не могла в той же мере активно искать информацию и выстраивать саботаж.

Но он же был и моим спасением.

Потому что каждый раз, когда я чувствовала его толчок, я вспоминала, зачем всё это делаю. Не ради мести. Не ради трона. Ради того, чтобы однажды он родился в мире, где никто не будет тянуть к нему магические щупальца.

— Я вытащу нас отсюда, — сказала я вслух, глядя в тёмный потолок. — Обоих. Даже если для этого мне придётся сжечь всё.

***

Боль пришла ночью глубокой, нарастающей волной, словно сама земля под дворцом решила разверзнуться и напомнить мне, что жизнь требует платы. Она не была похожа на ту изощрённую магическую пытку, которой подверг меня Король, когда стирал мою память. Эта боль была иной, живой и первобытной. Она не вторгалась извне, она поднималась изнутри, раздвигая границы моего тела, требуя выхода с властной, неоспоримой силой.

Сначала я стиснула зубы, надеясь, что это очередной ложный приступ, что можно переждать, пережить и заставить себя дышать ровнее. Но следующая волна скрутила меня пополам, и я поняла: время пришло.

Дворец, обычно погружённый в липкую тишину ночи, мгновенно ожил. Шаги в коридоре, приглушённые команды, шорохи ткани, звон металлических инструментов — всё слилось в напряжённый ритм. Король Гидеон лично распорядился, чтобы к моим покоям не допустили никого лишнего. Только три целителя, принесшие клятву верности лично ему, повитуха и моя матушка, чьё лицо казалось высеченным из камня.

Я видела его тень за дверью. Он не входил, но был рядом. Его присутствие ощущалось так же ясно, как боль в моих костях.

Меня уложили на широкую кровать, балдахин откинули, тяжёлые занавеси раздвинули. Свечи горели ярче обычного, отбрасывая пляшущие отблески на стены. Воздух пах кровью, травами и озоном — магия целителей уже была в работе.

— Дыши, Виолетта. Просто дыши, — шептала матушка, стоя у изголовья и сжимая мою руку так сильно, что костяшки её пальцев побелели.

Я смотрела на неё сквозь пелену боли. Её губы двигались, произнося едва слышные слова, не только успокаивающие, но и защитные. Тонкие нити её магии сплетались вокруг меня, создавая щит. Она знала, что сейчас решается не только моя судьба. Если ребёнок проявит дар — Король почувствует это мгновенно.

— Всё хорошо, — пробормотал один из целителей, проводя ладонью в воздухе над моим животом. — Но… аура необычайно плотная.

— Молчите, — резко оборвала его матушка. — Делайте свою работу.

В углу комнаты, в густой тени, затаился Уро. Он был напряжён до предела, способный в любой момент рвануться вперёд. Было нельзя, чтобы кто-то увидел метку. Было нельзя, чтобы хоть один из этих людей почувствовал его присутствие. Пришлось расстаться на время. Но я ощущала его так же ясно, как собственное сердцебиение. Он не вмешивался, но был рядом, готовый защищать.

Новая волна боли накрыла меня, и я вскрикнула, уже не сдерживаясь. Мир сузился до ритма: вдох — напряжение — крик — тишина — снова вдох. Всё остальное исчезло. Ни дворец, ни Король, ни заговоры — только я и это существо, которое пробивало себе путь в мир.

— Почти всё, Ваше Высочество, — пробормотала повитуха, её руки были уверенными, быстрыми. — Ещё немного. Сосредоточьтесь.

Сосредоточиться. Слово казалось насмешкой. Но я попыталась. Я ухватилась за мысль о Ноа, как за якорь. О его спокойствии, о том, как он говорил: «Боль — это просто сигнал. Она не ты». Я сжала кулон на груди, чувствуя, как холодная жемчужина пульсирует вместе со мной.

И тогда всё случилось одновременно. Резкая, ослепительная вспышка боли и освобождение. Комнату огласил первый крик. Пронзительный, чистый, требующий внимания всего мира. Этот звук разрезал пространство, пробил даже плотную завесу страха, под которой жил дворец.

У меня на глазах навернулись слёзы от облегчения и неверия.

Повитуха подняла маленькое, ещё влажное тело, и на мгновение свечи вспыхнули ярче, словно воздух откликнулся.

— Девочка, — провозгласила она, и в её голосе проскользнуло нечто большее, чем профессиональная радость. Благоговение. — Здоровая.

Целители переглянулись.

— Покажите мне её, — выдохнула я.

Когда мне положили её на грудь, крошечное тёплое тело, я ощутила нечто, чего не испытывала никогда. Это не была просто любовь. Это было узнавание. Связь, которая уходила глубже крови, глубже династии, глубже проклятий.

Она открыла глаза, тёмные, ясные, слишком внимательные для новорождённой. И в этот миг я почувствовала, как внутри меня что-то выравнивается. Как будто разорванные нити нашли друг друга.

— Даниэлла… — тихо выдохнула я.

Имя родилось само из шёпота прошлого. Теперь оно стало клятвой.

Я прижимала к себе дочь, и весь дворец, со всеми его корнями и тенями, отступил на шаг. Потому что теперь я была не только принцессой. Не только ведьмой. Не только пешкой в чужой игре.

Я стала матерью.

Глава 38

Два года пролетели затяжным сном, пронизанным плачем ребенка и шелестом запретных страниц. Дворец за это время стал ещё холоднее, словно из самого камня вымыли остатки тепла. Позолота на лепнине потускнела, а тяжёлые бархатные шторы, казалось, впитали в себя пыль и безнадежность. Война с Кайрэном, которая вначале преподносилась как блестящая кампания, превратилась в бездонную пасть, пожирающую людей, ресурсы и веру подданных.

Народ голодал. Столица, некогда сиявшая огнями, теперь по вечерам тонула во мраке. Хлебные бунты вспыхивали то в одном районе, то в другом, и, хотя гвардия подавляла их с механической жестокостью, отчаяние людей становилось сильнее страха перед мечом. В кулуарах, среди прачек и конюхов, а затем и в богатых гостиных, всё чаще шептались о том, что Король Гидеон проклят. Что Сущность, о которой я так старательно сеяла слухи через «случайно» оброненные фразы и оставленные книги, высасывает жизнь не только из врагов, но и из самой земли Элларии.

Я же за эти два года превратилась в призрак. Моя беременность была идеальным юридическим и физическим щитом: целители строго запретили Корнелиусу приближаться ко мне, опасаясь за «драгоценное королевское семя». После родов я превратила этот запрет в неприступную крепость. Я ссылалась на тяжелое восстановление, на внезапные приступы слабости, на священную связь матери и дитя, которую нельзя осквернять. Корнелиус, чей интерес к