Тень Элларии - Джулия Фокс

хранилище было мертвенно тихо. Воздух пах пылью, холодным хрусталём и застоявшейся силой. Сотни сосудов, светились слабым, мучительным светом. Красные, серые, тускло-золотистые, каждый фиал содержал жемчужину, фрагмент чьей-то жизни. Чьи-то страхи. Чьи-то мечты.

Раньше я бы ужаснулась. Раньше я бы колебалась, думая о цене вмешательства. Но сейчас во мне жила только холодная, выверенная ярость ведьмы.

Я встала в центре комнаты и закрыла глаза. Моя магия, окрепшая за годы тайных практик, развернулась внутри меня, как тёмный цветок. Это было не созидание. Не защита. Это было чистое, концентрированное проклятие.

Проклятие — это хаос в структуре. Я не разрушала души, я заставляя их вибрировать быстрее, чем они могли выдержать.

— Вы не принадлежите ему, — тихо произнесла я, позволяя голосу стать проводником. — Ваш путь — не его голод.

Хрусталь задрожал.

Сначала один фиал дал трещину. Затем второй. Третий. Внутри сосудов магия начала метаться, как птица, впервые почувствовавшая открытое окно.

— Свободны… — прошептала я.

И хранилище взорвалось звоном. Один за другим сосуды лопались, рассыпаясь в пыль. Свет внутри них вспыхивал и гас, не уносясь вверх, не собираясь в новый узел, а распадаясь на частицы. Души не улетали. Они возвращались в мир. В землю. В воздух.

На следующее утро за завтраком Корнелиус выглядел как покойник, которого забыли похоронить. Его отстранили от совета неделю назад, формально «временно», но все понимали, что это отстранение пахнет изгнанием. Слухи о его некомпетентности, о проваленных поставках, о трусости на военных советах достигли апогея и уже не шептались, их произносили вслух.

Он сидел за длинным столом, вцепившись в кубок с вином, хотя утро едва вступило в свои права. Его пальцы побелели от напряжения, а взгляд был направлен в никуда, словно он пытался разглядеть в воздухе объяснение происходящему.

Я сидела напротив, наливая чай в тонкий фарфор. Даниэлла рядом со мной аккуратно намазывала варенье на кусочек хлеба. Она не поднимала глаз, но я чувствовала, как её внимание приковано к каждому слову отца.

— Это конец, Виолетта, — прохрипел он наконец, не глядя на меня. — Отец обезумел. Народ у ворот. Демоны в предместьях. Совет требует, чтобы я передал им ключи от арсенала.

Я сделала вид, что удивлена.

— Совет требует? — мягко переспросила я. — Они сомневаются в его решениях?

Он резко усмехнулся, и этот звук был лишён всякого веселья.

— Они сомневаются во всём. В нём. Во мне. В самой короне. Лорды говорят о временном регентстве. Представляешь? Временном.

Он наконец поднял на меня глаза. В них была не ярость, а усталость. И страх.

— Они считают, что я не справляюсь.

— А ты справляешься? — тихо спросила я, словно заботливая жена, а не судья.

Он отвёл взгляд.

— Я… — его губы дрогнули. — Я делал всё, что мог.

Я протянула руку и коснулась его запястья. Моя магия приглушила вспышку отчаяния, сглаживая колебания. Я усмиряла его хаос, чтобы он говорил.

— Тебе нужно отдохнуть, Корнелиус, — сказала я мягко. — Ты измотан. Всё это… слишком.

Он закрыл глаза на мгновение, позволяя моему воздействию проникнуть глубже.

— Отец заперся у себя. Он никого не принимает. Только твою мать, — добавил он с горечью. — Он орёт по ночам. Слуги говорят, что из его покоев слышны… другие голоса.

Я опустила взгляд, скрывая холодную усмешку.

— Может, ему стоит прислушаться к совету, — произнесла я тихо. — Иногда уступка — это не слабость.

— Ты не понимаешь, — резко отозвался он, но без прежней уверенности. — Он не может уступить. Он… словно что-то держит его за горло.

Я знала, что держит.

Даниэлла подняла глаза.

— Папа боится, — сказала она просто.

Корнелиус моргнул, растерянный.

— Я не боюсь, — огрызнулся он автоматически, но его аура дрогнула, вспыхнув мутно-оранжевым.

Я погладила дочь по голове, позволяя её энергии остаться нейтральной, скрытой.

— Он устал, — поправила я. — А усталость иногда похожа на страх.

Он тяжело выдохнул.

— Если они заставят меня отдать ключи, я перестану быть наследником. Отец… он этого не переживёт.

«Он уже не переживает», — подумала я.

— Тогда не отдавай, — сказала я, глядя ему в глаза. — Борись.

Он вскинул голову.

— Ты правда так думаешь?

— Ты — Ланкастер, — ответила я, позволяя голосу стать твёрже. — Покажи им это.

Я усилила импульс, направляя в его поток неуверенную решимость. Это не было чистым благословением, скорее, аккуратная коррекция, чтобы его гордость вспыхнула вновь. Я знала, что чем ярче он будет сопротивляться совету, тем глубже будет раскол.

Он кивнул, будто принял решение.

— Ты всегда поддерживаешь меня, — произнёс он глухо.

Я улыбнулась, ровно настолько, чтобы это выглядело искренне.

Он даже не подозревал. В его глазах я всё ещё была той самой послушной женой, которая просто «выживала» рядом с ним, смирялась, терпела и принимала. Он списывал всё на проклятие отца, на неудачную войну, на предательство лордов, на судьбу. Ему и в голову не могло прийти, что женщина, сидящая напротив и разливающая чай – это та самая рука, которая методично вытаскивает камни из основания их власти.

Он не видел, как я подталкиваю совет к сомнениям. Не замечал, как его собственные слова, сказанные в приступе слабости, через пару дней обрастают слухами. Не понимал, что его внезапные вспышки решимости — это всего лишь корректировка его колеблющейся энергии.

Он смотрел на меня с благодарностью.

А я смотрела на него, и видела уже не наследника, а последнюю подпорку падающей династии.

За окнами раздался гул. Толпа у ворот снова требовала аудиенции. Я сделала глоток чая и подумала: ещё немного.

Ещё один толчок, и всё рухнет само.

Глава 40

Я стоял посреди разрушенной улицы Элларона и смотрел на дворец. Когда-то он казался мне недосягаемым — золотая клетка, таящая в себе опасности и чужие страхи, место, где каждый камень был пропитан властью, а воздух чужой волей. Теперь он выглядел как гниющий зуб во рту умирающего великана. Камень потемнел, флаги выцвели и обвисли, будто ткань устала держаться за древко, на площади перед воротами толпились люди, кричащие так, словно их голоса могли пробить стены, если только будут достаточно отчаянными. Запах гари, крови и гниющей еды смешивался с пылью, оседая на языке сухой горечью.

Эллария больше не блистала, она трещала по швам, и треск этот был слышен