В объятиях тёмного короля - Аманда Лили Роуз

я свободна рядом с ним, даже без веревок, сковывающих мои запястья? События на парковке кричат об обратном. И как бы мой разум не протестовал, рядом с ним кровь во мне кипит, желая одного – раствориться в его прикосновениях, покориться его власти. Моё тело предательски тянется к нему, игнорируя все доводы рассудка.

Свобода ли это, или просто другая форма заточения?

Голод… голод – вот причина моего предательства самой себе. Только голод по чему? По спагетти болоньезе или по… Чёрт!

– Да это и не болоньезе вовсе! – презрительно фыркает Сальваторе. – Макароны, утопающие в томатной пасте с фаршем! Слипшиеся, отвратительные макароны.

– Значит, ты просто недостаточно голоден, – холодно парирую я, с упоением наматывая на вилку длинные макаронины и отправляя их в рот. – Или, может быть, проблема в том, что тебе не довелось сидеть на хлебе и воде, чтобы распробовать истинный вкус простой еды?

Сальваторе морщится, его идеальное лицо искажает гримаса отвращения и я замечаю, как он нервно сглатывает, пытаясь унять ком, внезапно сдавивший его горло. Но я сказала правду! Сначала он, а потом Альдо, морили меня голодом. И эта истина, как бы горька она ни была для него, не переставала быть правдой.

Он смачивает рот красным вином, которое достал из своего винного шкафа.

– На оливковом масле сначала тушится лук, чеснок, морковь и сельдерей. Это основа, – неожиданно говорит Сальваторе, не отрывая своих разноцветных глаз от моего лица. – Потом добавляется фарш. Свинины не больше тридцати процентов, все остальное – говядина. Туда добавляется бульон, только говяжий. А еще сухое красное вино, можно петрушки, совсем чуть-чуть и томатная пассата. Без пассаты ничего не получится! Она даст тот бархатистый вкус. И только с тальятеллой, никаких тебе спаггети! И пармезан! Много пармезана! Целая гора пармезана! Вот это рагу болоньезе!

– Рагу? – спрашиваю, удивленно вскидывая брови. И откуда он вообще знает это слово? Сальваторе с его суровым видом и привычками больше ассоциируется с темными переулками, картами и женщинами легкого поведения, чем с изысканными итальянскими блюдами.

– Да! Рагу болоньезе, – отвечает Сальваторе с таким легким и притягательным итальянским акцентом, как будто это само собой разумеющееся.

– Откуда такие познания? – не удерживаюсь я от вопроса. – Ты совершенно не похож на человека, который вообще умеет готовить что-либо сложнее Хайбола.

Он недовольно закатывает глаза и тихо шепчет:

– Все итальянцы умеют готовить. – И добавляет с гримасой отвращения: – Зря я послушал тебя и заказал эту пасту из забегаловки! Надо было позвонить Лоренцо… в его ресторане еда хоть немного съедобна.

– Ешь, Сальваторе, и прекрати ныть, – огрызаюсь я, чувствуя, как его придирки начинают меня не только раздражать меня, но и портить мне аппетит.

Неужели он и вправду настолько придирчив к еде? Я думала, он умеет только командовать и наводить ужас!

– Я вот готовлю отвратительно, – бурчу я, наматывая на вилку слипшиеся спагетти. – Для меня и это – деликатес.

– Итальянские жены просто обязаны уметь готовить божественно, – с укором произносит он, будто я ему что-то должна.

Я мысленно радуюсь за итальянских мужей и не завидуя, сочувствую итальянским женам. Но какая мне до этого разница?

– Это меня никак не касается! – невольно вырывается у меня.

– Почему же это? – вскидывает бровь вверх Сальваторе в ответ. – Дала обет безбрачия?

– Решил взять меня в жены?

– Я подумаю над твоим предложением, – он ухмыляется, а я едва не выплевываю пасту обратно в тарелку.

– Что? – давлюсь спагетти, чувствуя, как они застревают в горле. – Нет. Нет! И еще раз – нет! – Отшвыриваю вилку в сторону, чуть не задев тарелку.

– А я не спрашиваю тебя! – цедит Сальваторе сквозь зубы, его взгляд как всегда опасен, как лезвие бритвы. – Решу, что будешь моей женой, взвалю тебя на плечо и в церковь. И пикнуть не успеешь, ангел мой.

И снова, не спросив меня… Вот она, его “свобода” – клетка, отделанная бархатом, где даже вздох принадлежит ему. Так он её видит? Клочок неба, подаренный взамен на мои крылья!

– Не сделаешь, – отвечаю, пытаясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё кричит от ужаса. – Я хорошо запомнила твои слова, каждое из них. И я помню, что такие плохие парни, как ты делают с такими, как я. Нас не берут в жены! – В горле образуется ком, мешая говорить. – Нас похищают, а потом с нами… играют, но мы с тобой взрослые и будем называть вещи своими именами. Нас насилуют. Да, Сальваторе? Затаскивают в красивые дома, полные роскоши и… цепей. И плевать вам – плохим парням – на то, что у нас внутри! Плевать, что мы хотим свободы, хотим жить своей жизнь. Плевать, что мы живые! Главное, чтобы обёртка была красивая, чтобы вы могли тешить своё самолюбие. Писательница, танцовщица, художница… Кого бы ты еще хотел запереть в своем доме? М, Сальваторе? – Он не отвечает мне, а я продолжаю:

– И итальянским подлецам, таким как ты, абсолютно наплевать на наши души. Мы для вас всего лишь… собственность. И вы режете друг другу глотки за нас, лишь бы доказать, кто здесь главный. Кому достанется красивая вещь, чья она. За саму вещь никто не спрашивает, что она чувствует, чего хочет. Главное – доказать свое превосходство, показать, какой ты альфа-самец, готовый убить за право обладать. Для вас мы просто… трофей. Игрушка. Развлечение на вечер. А потом – в сторону, на свалку. Как ты говоришь, на свободу. Если бы не твоё задетое самолюбие, ты бы никогда не пришел за мной. Ты ведь просто хотел восстановить утраченное достоинство. Не более того…

Всё происходит стремительно. И Сальваторе, словно хищник, перемахнувший через стол, оказывается невероятно близко. Его рука обхватывает мою шею, пальцы сжимаются крепко, почти болезненно, перекрывая доступ к воздуху. Я задыхаюсь от неожиданности, и от страха. Стул подо мной с грохотом опрокидывается.

Жду, что он что-то скажет, обрушит на меня поток проклятий, объяснит причину этого внезапного безумия, но Сальваторе молчит. Его лицо в дюйме от моего, и я тону в глубине его разноцветных глаз. Один, голубой, словно вода в Адриатическое море, а вот второй… зелёный. И этот зелёный глаз горит. Пылает яростью, такой обжигающей, что, кажется, я чувствую жар даже сквозь его прикосновение.

Он тянет меня на себя, я вынуждена поддаться, и, чтобы не задохнуться окончательно, приходится вскарабкаться коленями на столешницу стола. Тарелки летят со стола вниз и с характерным звуком бьют об пол. Спагетти болоньезе, ещё секунду назад такие аппетитные, теперь кажутся самой последней вещью, о которой стоит думать.

Рука Сальваторе сжимает мою шею