Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

и вздрагивая от каждого шороха в коридоре. Сил больше не осталось — ни сопротивляться, ни даже ненавидеть. Организм, измотанный пыткой бессонницей и голодом, работал на каком-то предсмертном автопилоте. Я просто ждал, когда дверь снова распахнётся и те двое ублюдков вернутся, чтобы превратить моё тело в сплошной кусок кровоточащего мяса. Каждая секунда тишины казалась затишьем перед казнью.

Когда замок со скрежетом повернулся, я инстинктивно сжался, готовясь к удару. Но в камеру вошёл Лебедев. На его лице не было привычного торжества, только плохо скрываемая брезгливость, словно он наступил в кучу дерьма.

— Господин Киреев забрал заявление. Не хочет, чтобы его дочь таскали по судам и позорили на весь город, — выплюнул он, даже не глядя мне в глаза.

— Что?.. — мой голос прозвучал как хрип сломанного механизма.

— Что слышал. Суда не будет, дело закрыто, — с этими словами следователь развернулся и ушёл.

Я остался сидеть в этой бетонной коробке, парализованный диким, удушающим страхом. Радости не было, лишь понимание, что Сергей никогда ничего не делает просто так, если он забрал заявление — значит, цена была запредельной.

Что он сделал с Никой? Надавил? Угрожал? Или она сама предложила ему сделку, чтобы спасти мою никчёмную жизнь?

Я сходил с ума от осознания того, что её жизнь снова в руках этого ублюдка, и он играет нами как марионетками.

Прошло безумно много времени, прежде чем в коридоре показался Дмитрий. Он выглядел собранным, но в его взгляде я прочитал крайнюю степень озабоченности.

— Всё, Ян. Дело официально закрыто, — произнёс он, пока конвоир отпирал решётку. — Вставай, пошли отсюда.

Он повёл меня к дежурке. Мир вокруг казался нереальным, расплывчатым. Всё происходило до невозможности медленно, как в затяжном кошмаре. Мне бросили на стойку помятый пакет с моими вещами. Я стоял там, под прицелом безразличных взглядов ментов, и трясущимися пальцами пытался продеть ремень в петли джинсов. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в отбитых рёбрах. Потом долго, до кровавых пятен перед глазами, шнуровал грязные кроссовки. Телефон, который мне вернули, сел в ноль. Тяжело вздохнув, чувствуя себя абсолютно беспомощным, засунул холодный кусок железа в карман.

Когда наконец закончил возиться с вещами, дежурный с нескрываемым раздражением швырнул мне на стойку целую кипу бумаг. Я должен был расписаться везде: что получил всё имущество в целости, что не имею претензий к сотрудникам — от этой строчки во рту стало совсем горько — и что дело закрыто в связи с невозможностью сбора достаточной доказательной базы.

Формулировка "невозможность сбора" резанула по ушам. Меня отпустили, но не оправдали. Для системы я так и остался тем, на кого просто не хватило папок с уликами, и это клеймо теперь будет жечь меня изнутри до конца жизни. Они просто вышвырнули меня на улицу, оставив за собой право в любой момент снова дёрнуть за поводок.

Я вышел на крыльцо отдела, и темнота тут же облепила меня, как липкая грязь. Свежий воздух не принёс облегчения — он ударил по лёгким так резко, что я едва не согнулся пополам. Перед глазами всё плыло. Чувствовал себя не человеком, а пустым мешком, из которого вытрясли всё содержимое. Стоял и тупил в одну точку, даже не заметив движения впереди.

Ника.

Она влетела в меня с такой силой, что я пошатнулся, а в отбитых рёбрах что-то угрожающе хрустнуло.

Твою мать...

В глазах потемнело от острой вспышки боли, но Ника этого не видела — она вцепилась в меня, вжимаясь лицом в грудь, её всю колотило так, что эта дрожь передалась и мне.

— Ты обещал, что не бросишь... — еле слышно, прерывисто пробормотала она.

— П... Прости, — выдавил я.

Голос был чужим, мёртвым. Я медленно поднял руки, но они замерли в воздухе, так и не решившись лечь на её плечи. Меня трясло. В голове вспыхивали те снимки из дела — холодная линейка на её коже, её нагота в объективе камеры... И всё это из-за меня. Я был уверен, что Ника будет меня ненавидеть. Я всё-таки опустил ладони ей на спину, но едва касаясь, самыми кончиками пальцев. Боясь осквернить её своим прикосновением. Закрыл глаза и уткнулся лбом к её макушке, чувствуя себя последней мразью.

Следом из темноты вышел Никита. Он остановился в паре метров, и даже через пелену перед глазами я чувствовал, как его разрывает от того, что он видит. Моё лицо, этот отдел за спиной, и Ника, которая цепляется за меня как за последний плот в океане дерьма. Она всё-таки чуть отстранилась от меня, давая пространство, и в ту же секунду Никита шагнул вперёд. Он обнял меня — крепко, по-мужски, так, что я невольно зашипел, когда его руки сдавили спину.

— Ты как? — тихо, одними губами спросил друг, всматриваясь в мои глаза.

Я просто покачал головой. Слов не было, да и что я мог сказать? Меня методично избивали три дня подряд, но эти твари знали своё дело: били строго по телу, чтобы снаружи, для протокола и для глаз окружающих, я выглядел почти целым. И если Ника в темноте и шоке ничего не заметила, то Никита, который сам не раз бывал в переделках, видел всё по моей осанке, по тому, как я боюсь глубоко вздохнуть. Он всё понял, но промолчал, только челюсти сжались так, что кожа на скулах натянулась.

— Дмитрий! — позвала Ника, когда адвокат наконец вышел из участка, поправляя на ходу свой безупречный пиджак. — Сколько мы вам ещё должны? Мы всё отдадим, только скажите...

— Нисколько, — ответил он, остановившись и внимательно глядя на меня, будто проверяя, не рассыплюсь ли прямо сейчас.

— Но... — попытался вставить Никита.

— Нисколько, — повторил адвокат, не терпя возражений. — Берегите себя. И друг друга.

— Спасибо, — произнёс я, и адвокат кивнул.

Дмитрий Александрович посмотрел на нас троих, чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ — и скрылся в темноте парковки. Я проводил его взглядом, чувствуя себя должником, которому подарили жизнь.

— Ладно, поехали, — Никита легонько подтолкнул нас в сторону своей машины. — А то сейчас ещё заболеешь, в одной толстовке в октябре гулять.

Холод действительно пробирал до костей, заставляя мышцы судорожно сокращаться, что отзывалось новой порцией боли в отбитых боках.

— Где твоя куртка? — спросила Ника.

Она шла рядом, почти касаясь моего плеча.

— В школе, — ответил я хрипло. — Мне не дали её взять.

Сказал и сам содрогнулся от этого воспоминания: класс, наручники и куртка, оставшаяся в раздевалке. Мы молча сели в машину Никиты. Я забился на заднее сиденье, стараясь занять как можно меньше места,