Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

дело, доведу его до конца, чьи бы интересы там ни пересекались. Для меня это вопрос статуса, — Дмитрий откинулся на спинку стула и сложил руки в замок, глядя на нас. — Двадцать тысяч, как я и сказал, — это цена моего сна и бензина, также аванс в тридцать тысяч. Итого — пятьдесят. Это покроет завтрашнее утро и ознакомление с делом. Дальнейшие расценки обсудим уже по ходу дела.

Пальцы Никиты чуть дрожали, пока он молча отсчитывал нужную сумму. Дмитрий забрал купюры, даже не пересчитывая, и спрятал в кожаный портфель.

— Хорошо. Теперь к формальностям. — он захлопнул папку и положил передо мной лист бумаги. — Подписывайте здесь, Вероника. Это ордер, с этого момента я официально представляю интересы вашего мужа.

Пальцы онемели, но я вывела подпись, чувствуя, как с этим росчерком отдаю последнюю надежду в руки чужого человека.

— Сейчас я поеду в отдел, — Дмитрий встал, застёгивая пуговицу пиджака. — И зафиксирую своё присутствие в деле. Это значит, что с этой секунды ни один полицейский, ни один следователь не имеет права задать Яну даже вопрос "как дела?" без моего присутствия.

— Вы увидите его? — я подалась вперёд, вцепившись пальцами в край стола.

Дмитрий посмотрел на меня почти с жалостью, но голос остался жёстким:

— Ночью меня к нему, скорее всего, не пустят — закон на их стороне до восьми утра. Но я оставлю заявление в дежурной части. Он узнает, что у него есть защита. А вы... — он перевёл взгляд на Никиту. — Присмотрите за ней, и заприте дверь.

Никита молча кивнул, провожая его к выходу. Когда дверь за адвокатом закрылась, в квартире снова стало невыносимо тихо. Свидетельство о браке осталось лежать на столе — мятая бумажка, от которой теперь зависело, выйдет Ян на свободу или исчезнет в тюрьме на ближайшие десять лет.

~~~ Ян ~~~

Я сидел на вонючем, пропитанном потом и старой пылью матрасе, привалившись спиной к холодной стене. В этой бетонной коробке время сдохло: лампа под потолком светила без остановки, выжигая глаза, а отсутствие окон превращало минуты в бесконечную серую жижу. Больше всего на свете сейчас хотелось две вещи — спать и курить. Легкие буквально выворачивало от отсутствия никотина, а в голове раз за разом прокручивалось утро.

Только начал проваливаться в какое-то рваное подобие сна, когда тишину разорвал резкий, скрежещущий звук — кто-то с силой провёл железным ключом по прутьям. Звук прошиб мозг насквозь, заставляя меня подскочить. У двери стоял Лебедев, с таким видом словно он только что выпил чашку отличного кофе и готов к новым свершениям.

— Просыпайся, Соколов, — слишком бодро, почти весело произнёс он, глядя на меня через решётку. — Мне есть что тебе показать. Тебе понравится.

Я поднялся, до боли сжимая кулаки, чтобы не показывать, как у меня дрожат колени от усталости и грёбаной злости. Один из конвоиров привычным движением вывернул мне руки и защёлкнул браслеты так туго, что металл сразу впился в кожу. Меня грубо вытолкнули в коридор, и мы снова потащились по этим бесконечным лабиринтам в допросную. Шёл и чувствовал, как Лебедев за моей спиной довольно ухмыляется. Мои руки опять пристегнули второй парой наручников к столу. Я снова был на привязи, словно какой-то бешеный пёс, которого боятся подпустить ближе, чем на длину цепи.

— Слышь, командир, — я смотрел прямо на него, стараясь, чтобы голос не сорвался на хрип. — Ты меня сюда затащил, чтобы я на твою холёную рожу полюбовался? Давай сразу к делу. Что ты там хотел показать?

Лебедев не спеша сел напротив. Он выдержал паузу, смакуя свою власть, а потом медленно достал из папки несколько свежих фотографий и веером бросил их на стол прямо перед моим носом.

— Смотри внимательно, Ян. Это твоя жена сегодня вечером. Как думаешь, о чём она думала, когда врачи фиксировали следы твоих подвигов?

Я смотрел на эти кадры, и мне казалось, что Лебедев только что вскрыл мне грудную клетку тупым ножом. Меня начало трясти так сильно и бесконтрольно, что наручники начали выбивать на металлическом столе рваную, лихорадочную дробь. На фотографиях была Ника. Моя Ника. На одном — край её бледного лица, искажённого таким унижением, что мне захотелось выколоть себе глаза. Прикушенная губа, а рядом эта уродливая железная линейка, измеряющая синяк на плече. На другом — её бёдра, колени...

— Смотри, что ты с ней сделал, Соколов, — Лебедев пододвинул снимки ещё ближе, и я почувствовал запах его приторного парфюма, смешанный с запахом моего отчаяния. — Всё ещё будешь строить из себя героя-любовника и утверждать, что всё было по согласию? Посмотри на эти пятна. Это же твои пальцы, да?

Я не мог вымолвить ни слова. В голове стоял сплошной белый шум.

Откуда у неё столько синяков? Я ведь старался быть таким осторожным... Или нет? Может, в ту ночь я действительно превратился в то животное, которым меня всегда считали?

Мерзкое, удушающее чувство вины затопило сознание, вымывая последние остатки воли.

Если Ника действительно не давала согласия, если она просто терпела меня, потому что боялась...

— Посмотри, тут ещё есть, — Лебедев с каким-то садистским удовольствием выложил на стол последние фотографии.

На них Ника была снята в полный рост, совершенно голая под слепящими вспышками камер судмедэкспертов.

— Ты ведь так "любил" её, — Лебедев оскалился, и в его глазах блеснуло торжество подонка, который поймал свою жертву. — Ну, поздравляю. Теперь любой дежурный в этом управлении, любой опер может просто открыть твоё дело и рассмотреть твою жёнушку во всех деталях. В каждом изгибе. Ты ведь именно об этом мечтал, когда тащил её в кровать? Ты сам выставил её на этот позор, Соколов. Это ты раздел её перед всем отделом.

Слова Лебедева ударили по мне сильнее, чем если бы он бил меня ногами. К горлу подкатила желчь, а в ушах зазвенело так громко, что голос следователя стал казаться далёким эхом. Вся моя бравада, все попытки защитить её — всё превратилось в пыль. Если из-за моего эгоизма, из-за того, что я не смог сдержаться, Ника прошла через этот ад... я не заслуживал ни свободы, ни права дышать. Внутри что-то с сухим треском лопнуло, и наступила абсолютная, звенящая пустота. Было уже плевать на срок, на тюрьму, на собственную жизнь. Единственное, чего я хотел — чтобы это прекратилось. Чтобы Нику больше не трогали. Чтобы моё имя больше никогда не стояло рядом с её.

— Всё... — еле выдавил я. — Хватит. Пожалуйста, хватит.

Лебедев даже не стал давать мне бумагу. Он хватило моего взгляда